Иностранка
Шрифт:
Муся ехала «Амтраком» в шесть утра. За окнами мелькали реки, горы, перелески — все как будто нарисованное. Утренний пейзаж в оконной раме. Не природа, думала Маруся, а какая-то цивилизация…
Затем она гуляла час по Вашингтону. Ничего особенного. Если что и бросилось в глаза, так это множество строительных лесов.
Посольский особняк едва виднелся среди зелени. Казалось, что ограда лишь поддерживает ветки. Прутья были крашеные, толстые, с шипами.
Муся постояла возле запертых
Вестибюль, на противоположной стенке — герб, телеустройство…
— Ждите!
Кресло, стол, журналы «Огонек», знакомые портреты, бархатные шторы, холодильник…
Ждать пришлось недолго. Вышли трое. Жора, сам Балиев и еще довольно гнусный тип в очках. (Лицо, как бельевая пуговица, вспоминала Муся.)
Далее — минуты три бессмысленных формальностей:
— Устали? Как доехали? Хотите пепси-колы?
После этого Балиев ей сказал:
— Знакомьтесь — Кокорев Гордей Борисович.
— Мы так его и называем — КГБ, — добавил Жора.
Кокорев прервал его довольно строгим жестом:
— Я прошу внимания. Давайте подытожим факты. Некая Мария Татарович покидает родину. Затем Мария Татарович, видите ли, просится обратно. Создается ощущение, как будто родина для некоторых — это переменная величина. Хочу — уеду, передумаю — вернусь. Как будто дело происходит в гастрономе или же на рынке. Между тем совершено, я извиняюсь, гнусное предательство. А значит, надо искупить свою вину. И уж затем, гражданка Татарович, будет решено, пускать ли вас обратно. Или не пускать. Но и тогда решение потребует, учтите, безграничного мягкосердечия. А ведь и у социалистического гуманизма есть пределы.
— Есть, — уверенно поддакнул Жора.
Наступила пауза. Гудели кондиционеры. Холодильник то и дело начинал вибрировать.
Маруся неуверенно спросила:
— Что же вы мне посоветуете?
Кокорев помедлил и затем сказал:
— А вы, Мария Федоровна, напишите.
— Что?
— Статью, заметку, что-то в этом роде.
— Я? О чем?
— Да обо всем. Детально изложите все, как было. Как вы жили без забот и огорчений. Как на вас подействовали речи Цехновицера. И как потом вы совершили ложный шаг. И как теперь раскаиваетесь… Ясно?.. Поделитесь мыслями…
— Откуда?
— Что — откуда?
— Мысли.
— Мыслей я подкину, — вставил Жора.
— Мысли не проблема, — согласился Кокорев.
Балиев неожиданно заметил:
— У одних есть мысли. У других — единомышленники…
— Хорошо, — сказала Муся, — ну, положим, я все это изложу. И что же дальше?
— Дальше мы все это напечатаем. Ваш случай будет для кого-нибудь уроком.
— Кто же это напечатает? — спросила Муся.
— Кто угодно. С нашей-то рекомендацией!.. Да хоть «Литературная газета».
— Или «Нью-Йорк Таймс», — добавил Жора.
— Я ведь и писать-то не умею.
— Как умеете. Ведь это не стихи.
— Послушай, мать, — кривлялся Жора, — соглашайся, не томи.
— Я попрошу Довлатова, — сказала Муся.
Кокорев переспросил:
— Кого?
— Вы что, Довлатова не знаете? Он пишет, как Тургенев, даже лучше.
— Ну, если как Тургенев, этого вполне достаточно, — сказал Балиев.
— Действуйте, — напутствовал Марусю Кокорев.
— Попробую…
В баре оставались — мы, какой-то пьяный с фокстерьером и задумчивая черная девица. А может, чуть живая от наркотиков.
Маруся вдруг сказала:
— Угости ее шампанским.
Я спросил:
— Желаете шампанского?
Девица удивленно посмотрела на меня. Ведь я был не один. Затем она решительно и грубо повернулась к нам спиной.
Мой странный жест ей, видно, не понравился. Она даже проверила — на месте ли ее коричневая сумочка.
— Чего это она? — спросила Муся.
— Ты не в Ленинграде, — говорю.
Мы вышли на сырую улицу, под дождь. Автомашины проносились мимо наподобие подводных лодок.
Стало холодно. Такси мне удалось поймать лишь возле синагоги. Дряхлый «чекер» был наполнен запахом сырой одежды.
Я спросил:
— Ты что, действительно решила ехать?
— Я бы не задумываясь села и поехала. Но только сразу же. Без всяких этих дурацких разговоров.
— Как насчет статьи?
— Естественно, никак. Я матери пишу раз в год, и то с ошибками. Вот если бы ты мне помог.
— Еще чего?! Зачем мне лишняя ответственность? А вдруг тебя посадят?
— Ну и пусть, — сказала Муся.
И придвинулась ко мне. Я говорю ей:
— Руки, между прочим, убери.
— Подумаешь!
— В такси любовью заниматься — это, извини, не для меня.
— Тем более, — вмешался наш шофер, — что я секу по-русски.
— Господи! Какие все сознательные! — закричала Муся, отодвинувшись.
И тут я замечаю на коленях у шофера русскую газету. Механически читаю заголовки: «Подожжен ливийский танкер»… «Встреча Шульца с лидерами антисандинистов»… «На чемпионате мира по футболу»… «Предстоящие гастроли Бронислава Разудалова»…
Не может быть! Еще раз перечитываю — «Гастроли Бронислава Разудалова. Нью-Йорк, Чикаго, Филадельфия, Детройт. В сопровождении ансамбля…»
Я сказал шоферу:
— Дайте-ка газету на минуточку.
Маруся спрашивает:
— Что там? Покушение на Рейгана? Война с большевиками?
— На, — говорю, — читай…
— О Господи! — я слышу. — Этого мне только не хватало!..
Операция «Песня»
Гастроли Разудалова должны были продлиться три недели. Начинались они в Бруклине, шестнадцатого. Далее шел Квинс. Затем, по расписанию, — Чикаго, Филадельфия, Детройт и, кажется, Торонто.