Инстинкт Инес
Шрифт:
Что он хотел этим сказать? Он ее заинтриговал, и поэтому Инесса ничего не ответила.
Они пили кофе на кухне. Светало медленно, как это бывает в декабре. Инесса огляделась: незатейливый кирпичный дом, беленые стены. Книг в комнате немного – по большей части французская классика, что-то из итальянцев, разные издания Леопарди, поэзия Центральной Европы. Продавленный диван. Кресло-качалка. Камин, а на полке над ним – фотография совсем молодого Габриэля. На ней он выглядит еще подростком, не старше двадцати. Габриэль стоит, обнимая за плечи юношу, который с виду кажется полной его противоположностью – светлый блондин,
В комнате были еще две деревянные скамеечки, стоявшие на некотором расстоянии друг от друга – как инстинктивно поняла Инесса, это расстояние соответствовало длине человеческого тела. Габриэль тут же объяснил ей, что в Англии в деревенских домах всегда держат две одинаковые скамеечки, чтобы ставить на них гроб во время бдения над телом покойника. Когда он покупал дом, эти две скамеечки так и стояли, и Габриэль не стал их трогать и передвигать из какого-то суеверия – он улыбнулся – или чтобы не потревожить призраков, живущих в доме.
– Кто это? – спросила Инесса, пригубив кофе и не отрывая взгляд от фотографии; казалось, она не слушала рассказ маэстро о местных традициях.
– Мой брат, – просто ответил Габриэль, отводя взгляд от погребальных скамеечек.
– Вы совершенно не похожи.
– Ну, я сказал брат, а мог бы сказать товарищ.
– А вот мы, женщины, между собой никогда не называем друг друга сестрами или товарищами.
– Солнышко, подруга…
– Да. Полагаю, мне не следует настаивать. Извини. Я не любопытна.
– Нет-нет. Только давай договоримся, Инесса. Если ты хочешь – не настаиваешь, а просто хочешь, – чтобы я рассказал о себе, тебе тоже придется рассказать о себе.
– Хорошо, – рассмеялась она, ее позабавило, как Габриэль повернул разговор.
Молодой маэстро обвел взглядом свой отнюдь не роскошный домик и сказал, что лично он вообще бы обошелся без мебели и без утвари. В пустых домах царит эхо, царят – если мы умеем слушать – голоса. Он приехал сюда, – тут он пристально посмотрел на Инессу, – чтобы слушать голос своего брата…
– Твоего брата?
– Да, потому что прежде всего он был моим товарищем. Товарищ, брат, ceci, cela [14] и все в таком роде…
– А где он сейчас?
Габриэль отвел глаза. Взгляд его сделался пустым.
– Не знаю. Ему всегда нравилось таинственным образом надолго исчезать.
– Он не связывался с тобой?
– Было несколько писем.
– Выходит, ты знаешь, где он?
– На письмах нет ни даты, ни обратного адреса.
14
И так далее, и тому подобное (фр.).
– А откуда они приходят?
– Последний раз мы виделись во Франции. Поэтому я и выбрал это место.
– Кто их тебе приносит?
– Отсюда рукой подать до Франции. Я даже вижу берег Нормандии.
– А о чем он тебе пишет в письмах? Извини… Сожалею, но
– Да. Ладно, не волнуйся. Ну, он любит вспоминать нашу молодость. Скажем, как он мне завидовал, когда я приглашал танцевать самую красивую девушку, и мы были в центре внимания. Он сознается, что ревновал меня, но ревновать кого-то означает, что человек настолько важен для нас, что не хотим его ни с кем делить: ревность, Инесса, а не зависть. Зависть отравляет нас ядом бессильного желания быть другим. Ревность же облагораживает – мы хотим, чтобы другой стал нашим.
– А каким он был? Он сам не танцевал?
– Нет. Он предпочитал смотреть, как я танцую, а потом говорить мне, что ревновал. И так во всем. Он словно жил моей жизнью, а я его. Мы дружили, понимаешь, у нас была та глубокая внутренняя связь, которую люди редко понимают и всегда стараются разрушить. Жизнь стремится разлучить нас: работа, честолюбие, женщины, привычки – все то, чего человек добивается в одиночку… Вот такая история.
– Может, и хорошо, что так все вышло, маэстро.
– Габриэль.
– Габриэль. Возможно, если бы ваша чудесная юношеская дружба продолжалась, она бы лишилась былого блеска.
– Ты хочешь сказать, исчезла бы ностальгия, которая ее питает.
– Что-то в этом роде, маэстро… Габриэль.
– А ты, Инесса? – резко сменил тему Атлан-Феррара.
– Ничего особенного. Меня зовут Инесса Розенцвейг. Мой дядя – дипломат, работает в мексиканском посольстве в Лондоне. С детских лет у меня был хороший голос, поэтому я поступила в консерваторию в Мехико, а теперь я в Лондоне, – засмеялась она, – вношу сумбур в пение хора в «Осуждении Фауста» и довожу до белого каления знаменитого молодого дирижера Габриэля Атлан-Феррара.
Шутливым жестом она приподняла чашку с кофе, словно это был бокал шампанского. Чашка была горячей, обжигала пальцы. Инесса уже собиралась спросить маэстро:
– Кто тебе приносит письма? Но Габриэль ее опередил.
– У тебя есть жених? У тебя кто-то остался в Мексике?
Инесса отрицательно покачала головой. Ее медно-красные волосы рассыпались по плечам. Она украдкой потерла обожженные пальцы о юбку. Лучи восходящего солнца золотом пронизывали ореол ее волос, казалось, само солнце ей завидует. Но девушка, не отрываясь, смотрела на фотографию Габриэля и его брата-товарища. Юноша был очень красив, но совершенно не похож на Габриэля. Они отличались друг от друга, как канарейка и ворон.
– Как его звали?
– Зовут, Инесса, зовут. Он не умер. Он просто исчез.
– Но ты же получаешь его письма. Откуда они приходят? Европа сейчас в изоляции…
– Ты говоришь так, будто хочешь с ним познакомиться…
– Конечно. Он очень интересен. И очень красив.
Нордическая красота, такая отличная от средиземноморской внешности Габриэля. Он действительно был милым парнем или только казался таким, производил впечатление? Брат, товарищ? Но этот вопрос не очень заботил Инессу. Было невозможно смотреть на фотографию юноши и не испытывать к нему какие-то чувства – любовь, волнение, желание, возможно, близость, а может, холодное презрение… Но не безразличие. Не оставляли равнодушными его глаза, прозрачные, как озера, чью гладь никогда не нарушал плеск весел, его светлые прямые волосы, напоминающие крыло великолепной королевской цапли, его стройное сильное тело.