Институт Дураков
Шрифт:
– Вы не понимаете, Семен Петрович. Это же не политическая борьба, это движение чисто этическое, нравственное. Люди выступают за свои права, они устали от лжи, молчания. Да, они понимают, что поступают порой неразумно, непрактично, так сказать, но они - другие в чем-то, они... просто не могут иначе.
– Ах, оставьте! Никакие они не другие, если, тем более, что-то понимают. И все ваши разговоры о нравственности - не что иное, как завуалированное честолюбие. Да, да, все вы честолюбцы. Только есть доверчивые простаки самосажатели, а есть бесы, вроде Красина и Якира. И любое т.н. нравственное, этическое движение, как бы ни бахвалилось оно своей чистотой, в основе всегда есть движение политическое, это доказано историей.
Вот такие монологи падали мне на темя почти каждый день.
– А почему вы так боитесь признания вас психически больным?
– спросил однажды Семен Петрович.
– Кстати, вас ведь все равно признают, хотите вы этого, или нет. Такая у вас статья. Но мне кажется, это для вас - лучший исход, чем лагерь. Там вы с вашим характером, с вашей "нравственностью", можете и второй срок намотать. Да вы еще и первого не знаете! Ведь могут запросто переквалифицировать на 70-ю статью. Вам же обещали... Нет, вы не бойтесь психбольницы. Уверяю вас - выйдете в два-три раза быстрей. Да один только факт суда над вами, этого... "открытого народного суда"! Вы представляете себе эту картину? О нет! Нет. Я вот себе говорю: "Чтобы эти обезьяны меня судили? Ни за что!"
– Но, Семен Петрович, вы забываете, что это будет спецпсихбольница.
– Не обязательно. Но даже если так, это же все равно больница! Ну только... вместо палат - камеры. Нет, не бойтесь, поверьте моему личному опыту.
– А принудлечение? Меня же будут лечить!
– И это не страшно. Знаете, сколько я за эти годы аминазина и трифтазина съел? Ну и что? Важно настроить свою волю. Разве похож я на больного человека? Кроме того, вас могут и не лечить, не всех политических лечат. Вы сами говорили, что Григоренко не лечат...
И так изо дня в день. Признаюсь, эти разговоры сделали свое: я стал вдруг думать, что мое признание (которое я считал решенным) и правда будет наилучшим исходом. Да, и это было самое удивительное, - я в о з ж е л а л! Я - знавший так много об этой жуткой юдоли, я - так страстно негодовавший по поводу заточения в психиатрический ад моего друга Лени Плюща - вдруг сам, согнув голову, готов был шагнуть к этому аду! Приползали маленькие, липкие мыслишки: ведь у меня сердце больное, а там все-таки врачи... питание там, конечно, лучше, как-никак больничка, м о л о к о д а ю т !.. А может, и правда угожу не в спец, а в простую больницу... во Владимире... Нина будет ходить...
Может быть, не нужно о таком в этих записках, а? Но тогда - распадается картина, утаивается что-то, и я - уже не я...
Не знаю, кто он был, этот Семен Петрович, мой чернобородый искуситель с обмотанной полотенцем головой... Почему мне так тяжело чертить этот портрет - он расплывается, бежит, как изображение на воде, уходит из рук и глаз. Если я четко вижу перед собой лица Игоря Розовского, Вити Яцунова, деда Никуйко, всех моих долгих и коротких сожителей по психиатрической Итаке, то образ Семена Петровича Б. видится как бы сквозь зыбкий, качающийся флер. А чаще я просто слышу его голос - один, отделившийся от тела голос, причем звучит он не где-то над ухом, а внутри меня, в глубине... Да, да. Я прошу читателей простить меня за мистику, но во всем облике Семена Петровича, начиная от голого как колено черепа и ассирийской бороды и вплоть до его гипнотических пророчеств, была какая-то трансцендентность, потусторонность. И я думаю иногда: а был ли он наяву, этот психиатрический Мефистофель, не приснился ли во сне, не пришел ли в бреду?
Ну, а если отбросить мистику, серьезно? Вот лежит он напротив меня, выставив из фланелевых больничных панталон волосатые ноги, и говорит, говорит, качая на бороде застрявшие на завтраке хлебные крошки... А как он говорил о музыке, о своем
– Музыка - это мысль!
– утверждал Семен Петрович.
И весь он был - эта клокочущая, сложная мысль, весь - какая-то трудная, гнетущая, нечеловеческая музыка.
Я думаю, Семен Петрович был действительно больным человеком. Может быть, самым больным в отделении, хотя - свидетельствую - не было более здравомыслящего среди всех нас. Видимо, это и была т.н. шизофрения в полном блеске своих регалий. Но что такое шизофрения тогда?
А мистика все-таки тоже была. В том, что он угадал и прочел мою душу. И вошел в нее. Вернее, сам Семен Петрович - это было как бы мое материализованное сомнение, воплощение моей тревоги, та уставшая и больная половинка моей души, которая поддалась на какой-то момент скепсису и смятенью.
Все равно, я благодарен судьбе за встречу с этим странным человеком. Это были м о е сомнение, м о й искус, и я должен был встретиться с ними лицом к лицу. Хотя бы для того, чтобы победить их.
– Кто вы, Семен Петрович? Где вы? Я помню вас, не забыл.
Он усмехается в ответ, прячет лицо в текучую свою бороду, тускнеет, исчезает. И как подтверждение его ирреальности: вот уже несколько раз, вернувшись из лагеря, пытаюсь найти его - хотя бы адрес, хотя бы след через "Мосгорсправку". Фамилию даю, имя, отчество, год рождения примерно... главное - улицу даю, где он жил! И в ответ одно, неизменно:
– Нет. Не числится. Не проживает...
МЕДИЦИНСКИЕ СЕСТРЫ
Второй эшелон медицинской обслуги в институте - сестры. Их в отделении было гораздо меньше, чем врачей. Сестры выполняли как чисто медицинскую работу (меньше), так и надзорную (в основном). В тот период, когда я находился в 4-м отделении, в нем работали 3 дежурных (сменных) медицинских сестры и две дневных: старшая медсестра и процедурная.
Дежурная сестра являлась важным чиновным винтиком, она по сути была хозяйкой отделения. Она следила за исполнением распорядка дня, принимала новых обследуемых и провожала старых, выполняла медицинские процедуры, вообще - была связующим звеном между врачами и зеками. А в вечерние и ночные часы, когда врачи отсутствовали, в руках дежурной сестры сосредоточивалась вся медицинская и административная власть.
Дежурили сестры по 12 часов, с 8 утра до 8 вечера. Хотя были случаи, когда они работали по суткам. Вообще в отделении было четыре таких сестры, только в январе-марте 1974, когда я там был, одна из них не то болела, не то отсутствовала в связи с родами. Видимо, в те дни, когда все сестры были на месте, они работали по суткам, после чего трое суток отдыхали.
Наиболее приятной, пользующейся популярностью среди зеков дежурной сестрой была Анна Андреевна - черноволосая и черноглазая татарка лет 35-40. На ушах у нее качались массивные золотые серьги в форме полумесяца, которые очень шли к ее круглому, лунообразному лицу, пальцы рук были унизаны перстнями. Это была добрая, покладистая женщина, хорошо относившаяся к зекам, независимо от их нрава и возраста, охотно выполнявшая их просьбы. В отделении ее любили. Я ни разу не слышал, чтобы Анна Андреевна на кого-нибудь повысила голос, понервничала, с кем-нибудь конфликтовала. Зеки охотно выполняли все ее распоряжения, слушались не переча; в свою очередь она допускала возможные поблажки, например: переменить место или перейти в другую палату (по строгому счету это производилось лишь с разрешения врачей), сменить пижаму, помыться в ванне и т.д. Все это она участливо делала лично для меня. Вспоминается такой пустячок. В день поступления в отделение у меня из тетрадей вынули все металлические скрепки (металл в ГУЛАГе потенциальное оружие, ведь такой скрепкой, чего доброго, вену можно вскрыть!), чем я был нимало огорчен, т.к. тетради рассыпались. Анна Андреевна проявила живейшее участие и сказала, приложив палец к губам: