Иные
Шрифт:
— Сегодня тебе, считай, повезло, еврейская свинья, — продолжал Ансельм. — Скидка в честь первого дня: снимай свои обноски и надевай пижаму, как положено. Я прослежу. Остальные — по койкам.
Мальчишки шустро разбежались, каждый в свою постель — застучали по полу босые пятки, зашуршали простыни. Борух неловко потянулся за своей пижамой, не сводя глаз с обманчиво расслабленного Ансельма, который играл с ножом, удерживая его вертикально на кончике пальца.
Вот этого Борух и боялся в приютской жизни — больше, чем строгих воспитателей, плохих условий или физического труда.
— Гюнтер, — бросил Ансельм через плечо, не спуская глаз с Боруха, — позови нам Далию. Она вряд ли спит.
Борух ускорился, чтобы переодеться до того, как придет эта Далия, кем бы она ни была. Пижама оказалась великоватой и не новой, явно с чужого плеча, но тоже чистой. Он затолкал свои вещи под кровать и раздумывал, может ли подвернуть рукава, или это будет уже не «как положено», но тут широкая дверь тонко скрипнула. В комнату мальчиков вплыла девчонка. Именно вплыла — неслышно перебирая ногами под длинной ночной рубашкой с оборками на руках и груди. Она была примерно того же возраста, что и Ансельм, но худенькая и блеклая, с хлипкой длинной косой на плече и каким-то мешочком в руках.
— Вот ему, — сказал Ансельм и кивнул на Боруха. — Посмотри, не будет ли от него проблем.
Кажется, это и была та самая Далия. Без спросу она села к Боруху на кровать, забравшись с ногами, и теперь он понял, почему она шла бесшумно: на ней были теплые шерстяные носки. Поджав под себя ноги, Далия некоторое время молча смотрела на Боруха — не прямо на него, а как будто сквозь. Боруху показалось, что один ее глаз светлее другого.
— Чего? — буркнул он, но, поймав опасный прищур Ансельма, решил благоразумно заткнуться и ждать, что будет. По крайней мере, ножом ему больше не угрожали. Девчонка не выглядела опасной — хотя Ансельм при ней как-то присмирел. Может быть, она ему нравилась.
— Как тебя зовут? — спросила Далия и вдруг взяла его за руку.
Борух бросил быстрый взгляд на Ансельма, но тот и бровью не повел. Тогда Борух представился, чувствуя, как пересыхает горло.
— Хорошо, — ответила Далия.
От того, что она не называла его еврейской свиньей, было даже приятно. Ее горячие пальцы чуть вдавились в кожу, изучая ладонь. Круглые рыбьи глаза задрожали, закатились, и Далия, поспешно развязав тесемки мешочка, рассыпала по кровати камешки. Крепко держа Боруха, другой рукой провела над ними, выбрала один, за ним другой, третий. Выложила их отдельно. Показалось, что на камнях были какие-то значки, нанесенные темной краской.
Дедушка Арон как-то рассказывал Боруху о каббалистах-алхимиках — математиках и естествоиспытателях. О Пражском големе и философском камне бессмертия. Но то, что делала Далия, больше напоминало деревенское гадание на внутренностях петуха или цыганскую ворожбу на картах. Далия коснулась каждого камешка, изучая его на ощупь. Потом открыла рот и заговорила голосом, изменившимся так, будто за миг она повзрослела, даже постарела.
— Все пожирает пламя, — прокаркала она скороговоркой, — тебя, твой род, твое племя. Младший сын младшего сына, один среди воронов, они выклюют тебе сердце, если поддашься. Бойся страха, который отнимает
Ошарашенный, Борух вскинулся, отпрянул, но рука Далии держала крепко — такой силы не ждешь от девчонки.
— Убегай, если хочешь, — сказала она, — все равно не сможешь без его на то разрешения.
Хватка ослабла, Борух вырвался, и тогда Далия с шумом вдохнула, будто вынырнула из глубокого омута, заморгала растерянно. Обернувшись к Ансельму, сказала обычным девчоночьим голосом:
— Для тебя он не будет опасен. Ни для кого не будет, кроме себя самого.
Собрав камешки в мешочек, она слезла с кровати Боруха и так же тихо, скользя по полу, вышла из спальни мальчишек. Ансельм проводил ее долгим взглядом. Осклабившись, подмигнул Боруху:
— Слышал, что сказала?
— Слышал какой-то бред, — огрызнулся Борух, растирая запястье, и тут же вспомнил про нож.
Но Ансельм на этот раз не разозлился.
— Ее все слушают, свинья ты бестолковая, — усмехнулся он. — К ней такие люди приезжают, к которым тебе даже подходить нельзя.
— И Нойманн слушает?
— Для тебя герр Нойманн. Ничего, скоро научишься. Далия — наша норна. Герр Нойманн — предводитель. А ты, — он широко зевнул и, встав с чужой кровати, побрел к своей, — ты просто грязная еврейская свинья. Такой вот порядок.
Лихолетов
Она выглядела младше, чем можно было представить. Худая, одни глаза на пол-лица и уши топориком. Смешные. Когда он вошел, она стояла у приоткрытого окна. Испуганно вздрогнув, обернулась на Лихолетова и отпрянула от подоконника, будто собиралась спрыгнуть.
Бардак, ну что за бардак! Лихолетов отметил про себя устроить выволочку Москвитину за то, что оставил подозреваемую без присмотра, еще и с открытым окном. Там, конечно, решетка, но такая, как Смолина, в любую щель без мыла пролезет.
— Следователь Лихолетов, — представился он и указал ей на стул для посетителей.
Смолина поспешно села. Лихолетов проскрипел мимо нее по паркету, тоже сел за стол, откашлялся, собираясь с мыслями. Положил перед собой пустой бланк протокола.
— Смолина, верно? — спросил он, чтобы хоть с чего-то начать. Она молча кивнула, не поднимая глаз. Лихолетов внес в протокол.
Вести допрос, тем более с пристрастием, как это делают более матерые сослуживцы, он не слишком умел. А вот задушевно беседовать, внимательно слушать, кивать в нужных местах — это запросто, всегда пожалуйста. Лихолетов подозревал, что без влияния профессора Любови на его методу тут не обошлось. Главное, не спрашивать у Смолиной, что она чувствует по этому поводу.
— Родители? — Смолина покачала головой, и он поставил отметку. — Значит, только брат Петр Смолин?.. В момент… хм-м… аварии где находились?
Смолина молча разглядывала свои руки. Лихолетову захотелось схватить ее, встряхнуть, чтобы она, наконец, подняла на него глаза и, черт возьми, сказала хоть слово. Он должен был услышать ее голос — обыкновенный, человеческий, от которого не вылетают стекла и не гнется металл. Может быть, хоть это успокоит его нервы.
— Анна? — позвал он как можно мягче. — Ань.