Иные
Шрифт:
Лихолетов поднялся на свой этаж, вошел в заботливо открытую дверь, скинул ботинки один о другой. Вера выпорхнула из кухни, вся пропитанная котлетно-картошечным, луковым духом и земляничным шампунем, повисла у него на шее.
— Пришел наконец-то, — надула губы ему в ноющий висок.
— Приехал, — поправил Лихолетов. — Тебе от папы привет.
— Ты где был? Я до тебя не дозвонилась, позвонила ему.
— Я так и понял. — Он коснулся ее губами, выскользнул из объятий на кухню. — Пожрать есть чего?
— Руки-то!..
Он сполоснул руки в кухонной мойке. В хлебнице нашелся свежий
— Налить тебе?
— Не. — Лихолетов запустил руку в банку, выловил огурец и от души хрустнул им. — Отвык, так и нечего привыкать, еще спать плохо буду. А нужно выспаться — там такое сегодня произошло, ух! Вот послушай…
Он закинул в себя ложку пюре и половину сочной котлеты, проглотил почти не жуя. Готовила Вера, конечно, восхитительно.
— Задержали гражданку, которая, по показаниям свидетелей, закричала и оттолкнула трамвай и грузовик. Криком оттолкнула, понимаешь? Силой какой-то, не знаю… Там еще фонарь так согнулся. — Он скрючил указательный палец. — Это точно что-то ненормальное… Сверхъестественное. Там еще такие следы на земле… — Покрутил в воздухе, показывая концентрические круги. — Никогда такого не видел.
— Вань…
— И главное, слушай, она ж мне почти призналась! Почти расколол ее. Но твой отец снова тут как тут: дело забрал, подозреваемую увел… Все за погоны свои трясется. — Лихолетов подчистил остатки пюре хлебом, высосал помидорку. — Вкусно очень. Спасибо.
Он встал, чмокнул Веру в мягкую земляничную макушку. Она сидела, не шевелясь.
— Зачем тебе это? — глухо спросила она.
— Ну как… Это ж моя работа, — увильнул он, но Вера поймала его руку, переплела пальцы. Пришлось сознаваться: — Просто я подумал… Если бы подтвердилось, то и мне, может быть, поверили бы… То, что случилось в Мадриде… Люди должны знать, что такое существует, Вер, и быть готовыми, слышишь…
Он почти с первых слов пожалел, что признался: Вера отстранилась, потом совсем встала с табуретки, унесла сковородку в мойку. Включила воду, и в трубах завыло. Вера шкрябала щеткой, оттирая пригоревшее, и Лихолетов договаривал уже ее напряженной, сжатой спине.
— Вер… — Он обнял ее сзади и стал дуть в темечко, как любил делать раньше, до Мадрида. В его руках ее тело всегда размягчалось, податливое на ласку, горячело, прикипало к ладоням. Но сейчас она была холоднее статуи в Летнем саду.
— Знаешь, — она выключила воду, и мокрые, распаренные от кипятка руки упали вдоль тела, как мертвые рыбины, — я скучаю. По тебе скучаю, по прежнему тебе. Иногда я думаю о том, что там, в Мадриде, мой муж на самом деле умер, а вернулся какой-то другой человек.
Лихолетов горько усмехнулся. Точнее и не скажешь.
— Теперь я такой, — ответил он. — Прости.
Он отстранился — от Веры и этого бессмысленного разговора — ушел в зал. Вера потянулась за ним, но застыла в проходе, наблюдая, как он стелет
— Вань, может, отпуск возьмешь? — спросила она кротко, примирительным тоном. — Поедем в Геленджик, в санаторий. Папа сможет достать путевку. Будем, как раньше, только вдвоем.
— Не начинай только, — сморщился Лихолетов. — Не могу вот так взять и в отпуск. Там серьезные дела творятся, и без меня не разберутся.
Он выключил свет, рухнул на диван и с головой накрылся одеялом. Вера постояла немного на пороге, словно привидение, потом пошаркала в спальню, шмыгая носом. Скрипнула постель, и все стихло.
Тогда Лихолетов осторожно встал, включил ночник над Вериным трюмо. Раздвинул бутыльки с «Шипром» и «Красной Москвой» на нужное расстояние — трамвай и грузовик. Сверившись с измерениями, установил Верину губную помаду в качестве эпицентра. Сыпнув прямо на столешницу пудру, пальцем начертил расходящиеся круги.
За окном занимался рассвет.
Аня
Такие лифты обычно использовались на производствах: клети с тяжелыми дверями, которые нужно отодвигать, массивные тросы, лязг и грохот. Пока они ехали вниз, Аня смотрела наверх, на металлический скелет шахты, по которой они неторопливо сползали в темноту. Профессор Ильинский запустил лифт своим ключом, вставив его в специальную замочную скважину под кнопками. Наверное, такой ключ есть только у него — царя и бога этого места, как он сам себя назвал. Аня украдкой следила за ним: на царя, тем более на бога Ильинский мало походил. Слабый телом, он ходил, опираясь на тяжелую трость с латунным набалдашником, пил какие-то пилюли горстями, кое-как откатил дверь лифта. С Аней держался вежливо, даже дружелюбно, но сквозь стиснутые зубы.
Когда они приехали, Аня хотела помочь с очередной дверью. Ильинский не позволил.
— Не трогай тут ничего, пожалуйста, — попросил тихо, но настойчиво, и Аня отступила.
Они прошли пустым бетонным коридором — только ржавые трубы и толстые провода под потолком да мигающие голые лампочки. Здесь было сыро, пахло кислой плесенью, и Аня некстати подумала о том, что где-то наверху, наверное, проходит русло реки. Толща воды сразу стала давить, и, чтобы отвлечься, Аня спросила Ильинского, что за той дверью с красной буквой М, мимо которой они только что прошли.
— Ох, Анечка, узнаешь — не поверишь, — ответил Ильинский, — поверишь — спать не сможешь.
Недоуменным взглядом Аня проводила букву, пока та не скрылась за поворотом. Ничего здесь не напоминало «санаторий», который ей живописал Ильинский в своем кабинете: «Процедуры оздоровительные, своя синематека — можешь хоть Чаплина глядеть, хоть „Веселых ребят“…».
Впрочем, верхние, надземные этажи и впрямь выглядели как обыкновенный оздоровительный центр. Или как больница. Тишина и чистота, по углам пальмы в широких кадках, в высокой медной клетке чистит перья смешной попугай с хохолком, а на стене — мозаика из кусочков цветного стекла. Там мускулистый мужчина и такая же крупная женщина, стоя друг напротив друга, словно два титана, держат в руках маленький земной шар. Сейчас, вспомнив эту фреску, которую они миновали на пути к лифту, Аня подумала: они точь-в-точь как буква М. Наверное, это значит «мир».