Иные
Шрифт:
— За что люблю советскую власть — у них все красное. Будете чай?
Аня подняла на него глаза: Макс выглядел так, будто и впрямь просто сходил за чаем.
— Я знаю, что я видела, — сказала Аня, убеждая скорее себя саму, чем его. Он склонил голову набок, словно наблюдал за интересным мотыльком. — Что именно вы с ними сделали?
— Всего лишь попросил быть повежливее. Если угодно, внушил мысль — как умею только я. — Макс поставил стаканы на стол и сел рядом. — Ох, горячо. Пейте, Аня, вы же мерзнете. Не обожгитесь только.
Аня поежилась: ей и правда было зябко. Она обхватила ладонями теплый
— Обычно я стараюсь обходиться простыми человеческими методами, — продолжал Макс. Он потянулся к портфелю и убрал в него пачку денег, которая не пригодилась. — Но иногда эти методы не работают, поэтому приходится… В общем, вы сами все видели. Если бы вы не убежали… Впрочем, я вас не виню. Хотя, конечно, мой план с мертвой невестой мог бы и сработать.
Он улыбнулся, сглаживая этот упрек, но Аня все равно почувствовала себя ужасно. Она поднесла стакан к губам и сделала огромный глоток. Чай был очень горячий, он обжег ей все небо.
— Все-таки я виновата, простите, — проговорила она. — Почему-то люди вокруг меня всегда страдают. Это какое-то проклятие.
— Возможно, — кивнул Макс. — Или дар. Тут как посмотреть. Мне больше нравится считать наши с вами способности даром, потому что они могут не только разрушать. Например, как в случае с профессором Ильинским, которому я помог. Кстати… — Он вынул из портфеля стопку конвертов, протянул Ане. — Кажется, это ваше. Хотел отдать позже, но…
Аня выхватила у Макса письма, пересчитала — здесь были все восемь. Руки, живая и механическая, накрыли ее пальцы. Аня дернулась, и бумага под пальцами хрустнула.
— Вы можете мне доверять, — тихо сказал Макс, и Аня замерла. — Те люди. — Он кивнул на дверь купе. — Они просто люди. Обыкновенные, не такие, как мы с вами. Но вам… — Он мягко перевернул и сжал ее ладонь. — Вам я никогда не наврежу. Я сделаю все, чтобы вы снова почувствовали себя счастливой, Аня. Обещаю.
Поезд начал сбавлять ход, и Макс разжал руки. Он взглянул на массивные часы у себя на запястье, потом в окно.
— Скоро граница с Германией, — сказал он, — и пересадка. Но мы с вами дальше не поедем, потому что нас уже встречают. — Он снял пальто и протянул его Ане. — Наденьте, вечером прохладно. Ваши новые документы во внутреннем кармане. И, пожалуйста, — он сложил руки под подбородком, — прошу вас, Аня, доверьтесь мне на этот раз. Я все устрою.
Аня неловко просунула руки в рукава. Пальто было теплым, согретым Максом, и письма к Пекке удобно устроились в глубоком кармане. Макс оглядел Аню с головы до ног. Аня тоже посмотрела вниз, пошевелила босыми стопами.
— Подождите минутку, — сказал Макс и вышел из купе.
Вернулся он и впрямь очень быстро, неся за голенища пару мужских сапог.
— Только не спрашивайте, где я их взял, — попросил он, — просто обувайтесь.
Ухватившись за край стола, Аня просунула ногу сначала в один сапог, потом в другой. Сапоги болтались на ней и натирали голые пятки, пока она шла по вагону вслед за Максом. Одна из купейных дверей, прежде закрытых, была сдвинута. Внутри кто-то крепко спал прямо на незастеленном диване. Между сиденьями свисала нога. Проходя мимо, Аня заметила на хлопковом носке дырку, и потом, выбираясь из вагона, показывая немецкому пограничнику документы, болтаясь
1. Добрый день (нем.).
2. Мое сердце (нем.) — обращение, аналогичное «Мой любимый», «Моя любимая», «Душа моя».
3. Уникат, единственный экземпляр (нем.).
1. Добрый день (нем.).
3. Уникат, единственный экземпляр (нем.).
2. Мое сердце (нем.) — обращение, аналогичное «Мой любимый», «Моя любимая», «Душа моя».
Борух
Ранним утром Эберхард погнал всех к реке, где заставил плавать брассом и кролем в уже по-осеннему холодной воде. Борясь с течением, Борух повторял по памяти весь путь: от ворот замка, через кладбище в лес, потом забрать правее, спуститься по тропе, мимо больших камней, а там уже и берег видно. Если получится уйти незамеченным и переплыть реку, он будет спасен. После такой утренней тренировки только дергающая боль в порезах от ножа Ансельма напоминала Боруху, что у него все еще есть тело.
Эберхард, цыкнув на секундомер, заставил Боруха отжаться двадцать раз, пообещав, что загонит его до белой крови. У немцев это значило, что с Боруха спустят все семь шкур, но он почти не обратил на это внимания. Пусть Эберхард ругается сколько хочет. Пусть Ансельм зубоскалит — неважно.
Доедая в столовой завтрак, Борух твердо решил: сегодня он сбежит отсюда.
С самого утра во всем замке чувствовалось оживление: с кухни тянуло густым польским борщом, прямо как у пана Вислава, а в южном крыле готовили комнаты. В такой суматохе, пока все заняты делом, а Нойманн еще не вернулся, убежать было легче легкого.
Борух отважно доел кашу, сунул в карманы по вареному яйцу и кусочку хлеба про запас и сделал вид, что идет вместе со всеми на занятия. Но, чуть отстав, нырнул в чулан под лестницу. Там, притаившись, дождался, пока шаги других детей стихнут, и тогда выбежал из своего укрытия, а потом и из замка.
Двор был пуст, а ворота — открыты. Борух припустил по каменной дорожке через ров, но не успел выскочить за ворота, как услышал рычание мотора. Он бросился в заросли можжевельника как раз вовремя: роскошный автомобиль, блестя хромированным радиатором и орлом на капоте, въехал во двор. Это была чужая машина, не фройляйн Катарины.
Автомобиль остановился у лестницы, и водитель, открыв дверцу пассажиру, помог ему выбраться. Ганс вышел навстречу, и его лицо застыло, а спина выпрямилась. Борух пригляделся к гостю: ростом он был ниже Нойманна, а телосложением заметно крупнее, но носил такой же кожаный плащ, а еще фуражку с кокардой и высокие сапоги. Он точно был из военных, но из каких именно и в каком чине, Борух не мог понять. Гость поднялся по лестнице, и Борух подался вперед, чтобы получше его разглядеть. Ветка под ним хрустнула. Ганс обернулся, словно пес, почуявший куропатку, и Борух замер, молясь, чтобы его не заметили.