Иные
Шрифт:
— Если ты назовешь имя, я смогу тебе помочь, — осторожно заметил Ганс.
Борух снова дернул плечами. Как будто если он назовет, его жизнь волшебным образом изменится.
Как будто Ансельм перестанет выкидывать его каждую ночь из кровати и резать.
Как будто сможет простить своего друга Фридриха, ушедшего весной на фронт и без вести пропавшего.
Как будто с кровати, когда-то принадлежащей Фридриху, исчезнут его инициалы, нацарапанные лезвием.
Как будто дедушка Арон приедет из Освенцима живой и здоровый, узнает Боруха
Как будто все это можно исправить, просто назвав имена.
От тягостного разговора Боруха избавил адмирал Канарис. Ганс вскочил со стула и рывком поставил на ноги Боруха. Борух замер по стойке смирно, наблюдая, как адмирал Канарис идет мимо. Вид у него был уже не такой бравый, как поначалу. Канарис едва взглянул на игроков, но Борух чем-то привлек его внимание, и адмирал задержался. Он оценил обстановку на доске и хмыкнул.
— Почему не на плацу, боец? — спросил он, обращаясь к Боруху.
«Вот мой плац», — хотел было ответить Борух и указать на шахматы. Но предостережение Далии вспыхнуло и зазвенело в ушах, и Борух зажал эти слова под языком.
— Строевая подготовка в семнадцать часов, — вмешался Ганс. Он говорил учтиво, но твердо.
Адмиралу Канарису определенно стоило немалых усилий смотреть на Ганса без гримасы отвращения. Он цыкнул зубом, сверился с наручными часами.
— Значит, через полчаса. Хорошо. Я буду наблюдать за тобой из гостиной, пока жду герра Нойманна. Посмотрим, на что ты способен.
Канарис развернулся и, гремя сапогами, ушел по направлению к уборным.
Он действительно наблюдал за маршировкой, стоя у окна малой гостиной. Борух видел его смутный силуэт, отрабатывая равнение вместе с другими воспитанниками. Как назло, зарядил дождь, а Эберхард кричал только на Боруха. В конце концов он заставил его выполнять штрафные отжимания, пока другие маршировали вокруг. В разгар этой пытки к Эберхарду прибежали караульные — сегодня это были Ансельм и Далия. Они коротко доложили о чем-то.
Следом во двор въехал автомобиль фройляйн Катарины. Мигнув фарами, машина проехала мимо флигеля воспитанников, и Борух смог разглядеть Катарину за рулем и Нойманна рядом с ней. На заднем сиденье тоже кто-то был.
Катарина остановилась вровень с адмиральской машиной, у лестницы. Водитель Канариса, куривший у автомобиля под зонтом, затушил папироску и открыл дверцу машины Катарины. Оттуда выбралась какая-то фройляйн в пальто Нойманна и мужских сапогах. Ее волосы были сострижены, как у мальчика. О том, что это девушка, Борух догадался только по ее лицу. Фройляйн пораженно глядела на замковые стены и башни, словно никогда ничего подобного не видела. Озираясь, она поднялась по лестнице в замок вместе с Нойманном, за ними следовала Катарина.
Борух едва дождался, когда кончится строевая. Остальные тоже изнывали в нетерпении. Когда Эберхард наконец-то отпустил всех приводить себя в порядок и ужинать, мальчишки и девчонки бросились
Он вдруг вспомнил, что Нойманн обещал ему подарок, и сразу отогнал эти мысли. Нет, нельзя было надеяться. И все же он бежал чуточку быстрее, чем мог от себя ожидать. Даже обогнал Ансельма — и понял это, только когда получил сильный тычок в спину. Колени и ладони больно стукнулись о гравий, мелкие камешки впились и содрали кожу. Пока он вставал и отряхивался, другие воспитанники обогнали его. Торопиться сразу расхотелось. Борух побрел в столовую, слегка хромая на ушибленную ногу.
К ужину Нойманн так и не спустился, и Катарина разрешила начинать без него. Новенькой фройляйн с ними тоже не было. Борух надеялся, что Нойманн еще появится, поэтому даже сел поближе к двери, напротив девчонок. Но тот не торопился — наверное, нашлись дела поважнее Боруха и дурацких обещаний.
Обходя столы, Катарина задержалась около него. Она оглядела Боруха с ног до головы и, конечно, не одобрила ни растрепанный вид, ни разбитые коленки. Спросила:
— Ты сегодня хорошо себя вел?
Борух только пожал плечами: он много дней сносил издевательства Ансельма и Эберхарда, потому что пообещал — но что толку? Хлебая наваристый борщ, почти такой же, как готовила мама, Борух старался не думать о Нойманне. Но сбившиеся в стайку девчонки напротив говорили так громко, что невозможно было их не подслушивать.
— Йоханна сказала, что она какая-то особенная, — говорила крупная широкоплечая Герта. — Очень-очень особенная, прямо как герр Нойманн.
— Да ну! — восклицала Агнесс. — Как думаешь, они поженятся?
Другие девчонки захихикали, а Герта фыркнула:
— Не говори ерунды, Агнесс. Герр Нойманн никогда такого не сделает.
— Почему это?
— Потому что он любит Катарину! Все об этом знают.
Агнесс закатила глаза:
— Любит, а как же!
— Думаешь, то, что новенькая особенная, сильно важно? — Герта покрутила в воздухе ложкой. Щеки у нее раскраснелись от спора. — Подумаешь, особенная. Герр Нойманн может… — Она понизила голос до шепота. — Сделать особенным кого угодно. Как Абеля, и Кристофа, и Лотара, и… Фридриха. Все об этом знают.
— Неправда, — вмешался Борух.
Девочки с изумлением уставились на него, как будто с ними заговорила супница. Борух и сам от себя не ожидал. Но повторил упрямо:
— Неправда. Все это легенды, сказки про колдунов. А если даже и так, если даже и может что-то такое-эдакое — все равно он не держит своих обещаний.
Двумя полными ложками заглотив остатки борща, Борух выскочил из столовой, не обращая внимания на окрики Катарины. Взбежал по лестнице и повернул направо, в южное крыло — туда, где были красивая галерея, и гостиная, и кабинет Нойманна. Если он не хочет спускаться, Борух сам поднимется к нему.