Инженю
Шрифт:
— Господин Оже!
— Вы правы, наш разговор — это дело, и дело серьезное, а посему не будем прибегать к той риторической фигуре, которая именуется иронией; впрочем, дорогой господин Ретиф, задумайтесь хорошенько: ведь я пришел по-доброму просить вас согласиться на то, на что вполне можно было у вас не спрашивать разрешения.
— Как так?
— А вот так, очень просто… Я не говорю вам, что я пришел по поручению вельможи, то есть человека всесильного; пожелай мой вельможа отнять у вас дочь, и вы убедились бы, требуется ли для этого ваше разрешение!
Услышав эти опрометчивые и опрометчиво сказанные слова, Ретиф сорвал с головы свою
— Отнять у меня мою дочь!? Пусть только посмеют! О разодетые сеньоры, вельможи, о угнетатели и тираны!
— Успокойтесь, дорогой господин Ретиф, успокойтесь, — насмешливо заговорил Оже, — вы впадаете в общие места: все это было сказано и написано сотни раз, начиная с Ювенала и кончая Жан Жаком Руссо, начиная с Дидро и кончая Тацитом. Берегитесь, дорогой господин Ретиф, берегитесь!
— Я позову на помощь соседей! — вскричал Ретиф.
— А мы арестуем вас как нарушителя общественного спокойствия.
— Я напишу памфлет против вельможи.
— А мы отправим вас в Бастилию.
— Когда-нибудь я выйду из Бастилии и тогда…
— Полноте! Вы старый, а Бастилия переживет вас.
— Как знать, — ответил Ретиф таким тоном, который заставил Оже вздрогнуть.
— Значит, вы отказываетесь пойти на то, чего домогались наши знатные вельможи во времена нашего возлюбленного короля Людовика Пятнадцатого.
— Я ведь не знатный вельможа!
— Итак, вы предпочитаете, чтобы ваша дочь досталась первому встречному хаму, вместо того чтобы отдать ее вельможе?
— «Жена угольщика достойна большего уважения, нежели любовница принца».
— Это известно, — возразил Оже, — но разве Руссо, когда он написал эту фразу в книге, посвященной госпоже де Помпадур, не был тем, кем он часто бывал, — чудовищно грубым, глупым и мрачным животным?! Ну, а с вами случится вот что: женой принца ваша дочь не станет, а будет любовницей жалкого угольщика.
— Прочь, искуситель!
— Все это пустые фразы! Поверьте же, спросите об этом вашу дочь: ведь если не я, то другой обольстит вашу дочь, и клянусь вам, с меньшей для нее выгодой. Итак, я подвожу итог: предлагаю вельможу, всемогущество вельможи, богатства этого вельможи, личные достоинства вышеназванного вельможи, способные пленить юную особу без того, чтобы я приложил к этому руки и даже вопреки вам; это тайна, надежность, счастье без огласки! Одним словом, сплошная выгода без сожалений и неприятностей, защита для ваших произведений, которым больше не будет грозить риск быть сожженными рукой палача, пенсионы, награды, теплые местечки… К примеру, если вам нравится путешествовать…
— Ничего из этого мне не нравится! Вы слышите, господин сводник?
— Черт возьми! Вы очень несговорчивы! Чего же вы хотите?
— Я хочу, чтобы моя дочь честно вышла замуж.
— Именно к этому мы и придем по усыпанной цветами дороге.
— Ну-ну! — промолвил Ретиф.
— Никаких «ну-ну»! Ваша дочь выйдет замуж, в этом я даю вам слово.
— Как?! Неужели моя дочь выйдет замуж после того, как вельможа ее обесчестит?
— Почему вы по-прежнему пользуетесь этим нелепым словом?
— Я пользуюсь им потому, что лишь оно выражает мою мысль.
— Бросьте, милостивый государь! Это свидетельствует о том, что ваша мысль почти столь же нелепа, как и само слово. Милости принца крови оказывают честь, а не бесчестят — вы слышите? — таких девушек, как мадемуазель Инженю. Итак, тот, кто не сочтет за честь взять в жены
— Сударь, все, что вы мне тут говорите, к несчастью, правда, — заметил Ретиф. — Франция пережила эру развращенности, во время которой у сильных мира сего, казалось, закружилась голова от позора! Да, мне известно, что, когда ваш так называемый возлюбленный король, этот тиран Людовик Пятнадцатый, взял в любовницы госпожу д'Этиоль из среды буржуазии, а госпожу Дюбарри — из народа, дворянство открыто потребовало себе привилегию поставлять любовниц королю; но, слава Богу, эти времена миновали: Людовик Пятнадцатый умер так же, как и жил, а мы, благодарение Небу, встали на путь возрождения! Поэтому перестаньте меня искушать, что вы и делаете, господин Оже, ибо искушение это бесполезно и обернется лишь вашим конфузом; к тому же мне хотелось бы поведать вам одну истину и дать один совет: истина эта заключается в том, что вы занимаетесь гнусным ремеслом, господин Оже; совет же состоит в том, что вы поступили бы правильно, сменив эту профессию на другую и став честным рабочим вместо того, кем вы теперь являетесь, — вы слышите? — а именно орудием погибели, слез и бесчестья! Вот что я хотел вам сказать в ответ, милостивый государь Оже; после этого мне остается добавить лишь одно: поскольку вас здесь больше ничто не удерживает, а вы никогда мне и не были нужны, самое лучшее для нас — это расстаться.
— С превеликим удовольствием, дражайший господин Ретиф, ибо, поистине, вы не более забавны, когда читаете проповеди, чем когда пишете, но наше расставание, если прибегнуть к вашему выражению, вынуждает меня кое о чем вас уведомить.
— О чем же?
— О чем-то прискорбном!
— Говорите, я жду.
— Дело в том, что я объявляю вам войну…
— Объявляйте!
— И по примеру генералов, предъявляющих крепости требование сдаться, с этой минуты я рассматриваю вас как человека, кому надлежащим образом предъявлено подобное требование.
— Пусть так.
— Но если я организую осаду мадемуазель Инженю или, вернее, ее дома…
— … мы будем защищаться!
— Мне вас жаль!
— А вы мне не страшны.
— Тогда прощайте! Теперь я займусь непосредственно девушкой.
— Извольте.
— Я найму старух, которые будут приходить сюда.
— Я старик, и мы поговорим по-стариковски.
— Я буду присылать своих агентов.
— Я сам буду открывать им дверь.
— Придет принц.
— Я лично открою ему.
— И дальше что?