Инженю
Шрифт:
Инженю тем временем по-прежнему пребывала в задумчивости.
— Ты сказала: «Во-первых, отец», — продолжал Ретиф. — Следовательно, есть и «во-вторых»?
— Я не совсем вас понимаю.
— Я хочу сказать, что ты узнала о существовании любви не только из моих книг.
Инженю улыбалась, но хранила молчание.
— Пусть так! — сказал Ретиф. — Где и каким образом ты убедилась, что любишь?
— Я не знала, люблю ли я, отец, но, встретившись с человеком, который мне не понравился, сразу догадалась,
— А ты встретилась с человеком, не понравившимся тебе?
— Да, отец.
— Когда?
— В вечер перестрелки.
— И кто это был?
— Красивый молодой мужчина.
— Каких лет?
— Лет двадцати шести-двадцати семи.
— Ну ты же мне об этом не рассказывала, дитя мое! — воскликнул Ретиф,
— Конечно, рассказывала, отец; по-моему, я говорила вам, что, потеряв вас и заблудившись на перекрестках, я, дрожа от страха, приняла руку незнакомца, проводившего меня до дома.
— Увы! Увы! Как много красивых молодых людей вмешивается в наши домашние дела, бедная моя Инженю!
— Я в этом не виновата, отец, — простодушно возразила девушка.
— Да, конечно, дитя мое, это не твоя вина… Ты говоришь это был красивый мужчина лет двадцати шести-двадцати семи? Щегольски одетый?
— Очень щегольски, отец.
— Это он! У него красивые глаза, он высокий, худой… И у него чуть отвисшая нижняя губа?
— Не могу вам этого сказать.
— Постарайся вспомнить.
— По-моему, да.
— Это принц!
— Ах, возможно! — воскликнула Инженю.
— Почему возможно?
— Потому что он, успокаивая меня, — я боялась человека, который шел за нами, — сказал: «Не пугайтесь, это мой человек!»
— Всюду козни! Ловушки! — вскричал Ретиф. — Горе мне! В моем доме нет больше покоя… О сильные мира сего, о народ, о свобода!.. Ну, хорошо, теперь, когда ты мне сказала о том, кто тебе не нравится, скажи мне о том, кто тебе нравится.
— Но вы прекрасно знаете того, кого я люблю, отец.
— Неважно, назови мне еще раз его имя.
— Это господин Кристиан.
— Я в этом не сомневался, — пробормотал Ретиф и склонил голову на грудь.
Несчастный романист, в самом деле, оказался в большом затруднении, не зная, как сделать так, чтобы едва зародившийся роман дочери пошел по тому пути, на который Ретиф желал его направить.
Он снова попал в то положение, в каком оказался на набережной, когда молодой человек упал на землю, то есть когда никак не мог решить, рассказать или нет Инженю о том несчастье, что случилось с ее возлюбленным.
Дурное чувство взяло верх, как почти всегда бывает у мужчины, когда он задумывается: Ретиф, подобно всем отцам, слегка ревновал дочь; он обходился с ней как с героиней, созданной собственным воображением; он не хотел, чтобы его дочь,
Он предпочел ни о чем не говорить. Признаться, что Кристиан ранен, означало усилить интерес, а следовательно, и любовь, что питала к юноше Инженю; наоборот, оставить Инженю в неведении означало заронить в ее сердце сомнения.
— Увы, господин Кристиан… — начал он.
— В чем дело? — спросила девушка с той осторожной сухостью, которая предвещала в будущем, лет через пятнадцать, тридцатилетнюю жену, непоколебимо преданную добродетели. — Что вы имеете против господина Кристиана?
— То, что он лжец, — продолжал Ретиф.
— Он?
— То, что этот мужчина, подобно всем прочим, стремится соблазнить тебя.
— Почему вы так говорите?
— Потому, что господин Кристиан уверял тебя, будто он рабочий, не правда ли?
— Да.
— Никакой он не рабочий.
— Я это знаю.
— Как!? Ты знаешь?
— Да, это легко понять.
— И ты поняла?
— Сразу же… И что из этого следует?
Эти с такой горечью сказанные слова задели Ретифа.
— Как что следует? — спросил он.
— Конечно, что из этого следует? — с той же твердостью повторила Инженю.
— Следует то, — ответил романист, — что мы подумаем, сможет ли мадемуазель Инженю Ретиф де ла Бретон, отказывающая в любви принцу, принять любовь негодяя-пажа.
— Пажа! — воскликнула Инженю с оттенком испуга в голосе, что не ускользнуло от Ретифа.
— Пажа принца, только и всего! — повторил Ретиф, удачно усиливая то впечатление, что ему удалось произвести на дочь; это было заметно по бледности Инженю, ведь о господах пажах на всем пространстве французского королевства шла дурная слава.
Если бы Инженю стояла, она, конечно, упала бы; но девушка сидела и, потупив голову, лишь повторила:
— Паж!
— Паж господина графа д'Артуа, — прибавил Ретиф, — то есть слуга развратника!
Потом, словно испугавшись вырвавшихся у него слов, он понизил голос и произнес:
— Ведь мы можем утверждать это со всей искренностью, с той благородной искренностью, что свойственна неподкупному сердцу и свободному человеку.
Он говорил так тихо, что дочь, к которой он обращался, едва его слышала.
— Ведь мы вправе утверждать, что господин граф д'Артуа — отъявленный развратник, обольститель девушек, повеса, которому было предназначено продолжать подвиги времен Регентства!
— Пусть так, — прервала отца Инженю, несколько пришедшая в себя, — но что общего с ним у господина Кристиана?