Ипц
Шрифт:
— Это деньги общины, и ты не имеешь никакого права их брать.
— Я же вам сказал, что плевать хотел на все ваши права и идеи.
— А если я не посмотрю на деньги? — спросил старик.
— Как же не посмотрите… Вы удавитесь за десятку. Я-то знаю, во что упираются ваши идеи. Побольше нахапать, побольше вытянуть из ваших же дорогих братьев по вере. Сами-то уж небось давно задумали смотаться, небось почуяли, что запахло жареным…
— Ладно, оставь болтовню. Никто тебя не задерживает. Отчитаешься за деньги и за ценности, и можешь идти куда хочешь. Давай решим, что будем с ним делать? — Голос старика звучал уже примирительно, видимо, слова
Кузьма попробовал встать, но не смог. Руки и ноги его были связаны. Он приподнял голову.
— А, очнулся? Ну, ничего, полежи, пока мы решим твою судьбу. Ты не бойся. От судьбы не уйдешь.
— Развяжите хотя бы ноги. На полу холодно. Я не хочу в разгар лета получить насморк.
— Ничего. Заболеть ты не успеешь, — успокоил его Ефим, но ноги все-таки развязал.
«Чем это они меня? Наверное, мешком с песком. Острой боли вроде нет, и крови не видно…»
Кузьма сел на табурет и закинул ногу на ногу. Старик сидел, положив свои длинные худые руки на стол. Свечу он поставил рядом с собой. Кузьма заметил, что подсвечник в виде виноградной лозы явно позолоченный, если и вовсе не золотой. Он лучше разглядел и лицо старика. Оно показалось ему знакомым. Напрягая память, он лихорадочно спешил вспомнить, где он мог видеть это лицо. Ничего не получалось. Тогда он начал вспоминать всех стариков, виденных им в последнее время. Потом его осенило. Это же тот старик, что шел недавно с Меньшиковым под руку. Это же Казаков! О нем рассказывал недавно Меньшиков. «Серьезный старик. С таким надо осторожнее. Он все видит, все знает…»
— А как ты узнал, что Анатолий член нашего братства?
— Это уж мое дело. Я же не спрашиваю, зачем вам понадобилось толкать с обрыва старушку и устраивать представление на колокольне.
— Я говорю, что он милиционер, — прорычал Ефим.
— Не мешай нам разговаривать, — неожиданно и властно оборвал его старик. — Сиди смирно, не то выгоню.
Ефим, выругавшись одними губами, затих на своем табурете. Старик продолжал ласковый допрос:
— Ты разумный человек, и поэтому тебе ясно, что, если мы не захотим, ты не выйдешь отсюда. Тебе это ясно? — уточнил старик.
— Ясно, — проворчал Кузьма. — Вам тоже должно быть ясно, что если я отсюда не выйду, то вам тоже не захочется отсюда выходить. А чего мне бояться? — спросил Кузьма. — Съедите вы меня, что ли? Да и не логично мне вас бояться. Это вы должны меня бояться. Я этого дела так не оставлю.
Кузьма заметил, как побледнел Ефим, как у него затряслись руки. «Хорошо, хорошо, поверили, вернее, один поверил, а это хорошо».
— Ну вот что, — внушительно сказал старик, — поболтал — и будет. Все, что ты сказал, мы проверим. Если ты и вправду не служишь в милиции — нам повезло, значит нам нечего опасаться. Но выйти отсюда живым ты, извини нас великодушно, не выйдешь. Так нужно. Так я буду спокойнее спать эту неделю. Мы тебя сюда не звали, силой тебя сюда не тащили, пришел ты сам, и пеняй на себя…
— Интересно, а что вы скажете милиции, ведь она заинтересуется моим исчезновением. Мои ребята сами по себе, а милиция сама по себе. Она позовет к себе Музыкантова, спросит, куда мы с ним ходили, а он денек помолчит, потом расколется. Лично я его расколол за час. Там же сидят люди поопытнее меня. Там профессионалы!
— Ты еще очень молод, — заметил старик с сочувствием, — молод и горяч. Вот ты скажи, что бы ты подумал, если б нашел своего друга утонувшим?
— Интересно… — сказал Кузьма и переменил ногу.
—
— Интересно, — согласился Кузьма.
«Интересно, — подумал он про себя. — Похоже, что не треплется старик. Меньшиков предупреждал. Серьезная публика».
— Не ожидал, милый? — ласково спросил старик.
— Ловко, — признался Кузьма.
— Мы народ безобидный, — объяснил старик, — но, когда нам становятся поперек дороги, тогда приходится прибегать к таким вот жестоким мерам. Посуди сам, кто может мне гарантировать безопасность, если ты отсюда выйдешь не через этот ход? — И старик протянул свой высохший палец по направлению к дыре.
— По-моему, вы обойдетесь со мной помягче, — довольно равнодушно предположил Кузьма. — Ну, вот что, — нарочито растягивая слова, сказал он. — Все, что вы здесь говорили о моей дальнейшей судьбе, все это интересно и занимательно. — Язычок свечи всколыхнулся и потянулся к Кузьме. «Сзади открыли дверь», — определил Кузьма.
Он успокоился. Тяжелая, глухая ярость сменилась веселой отчаянной злостью, которая обычно предшествовала его самым рискованным и самым дерзким поступкам. Внезапно, словно» наступило просветление, он увидел один ход. Ход, который он все это время чувствовал подсознательно, ход, благодаря которому он не терял присутствия духа, но который до последнего мгновения оставался неясным.
Кузьма прошелся по пещере, словно что-то решая, затем решительно подошел к столу. Его руки оставались связанными, и он головой кивнул на Ефима.
— Пусть он выйдет, а мы с вами, Михаил Николаевич, тут поговорим.
Старик удивленно вскинул брови. В глубине его слезящихся, старческих глаз Кузьма увидел испуг. Старик никак не мог решить, что ему делать. Тогда Кузьма решил командовать.
— Выйди, тебе говорят. — Кузьма произнес это таким уверенным тоном, что Ефим невольно приподнялся.
— Выйди, раз человек просит, — сказал старик.
Ефим, не понимая, почему Кузьма назвал Казакова Михаилом Николаевичем, почему он держит себя таким тузом, пожал плевами и пошел к выходу, осторожно обходя Кузьму. Тот заметил это и улыбнулся.
Кузьма ногой пододвинул свой табурет к столу.
— Давайте поговорим, Михаил Николаевич. Во-первых, вам привет от Филиппа Степановича…
— Я не знаю такого!
— Ну, полно, вы прекрасно его знаете. Хотя, впрочем, — Кузьма задумался. — Как его зовут, вы, может быть, и не знаете. Помните человека, который вас отпустил в Сибири? — Кузьма проследил за реакцией и продолжал: — Так вот, он передает со мной вам привет и приглашает вас сегодня вечером к себе. Но прежде чем вы туда со мной пойдете, вам придется ответить на несколько вопросов. Вы согласны? Прежде всего развяжите мне руки…