Ипостась
Шрифт:
– Я никогда не был тритоном.
Возможно, это была информация, которую Призраку знать не стоило. Но Мыш не любил тритонов, ему были ненавистны эти жалкие сморчки, убившие настоящую веру. Умертвившие надежду на приближение Эпохи Цифры. И он не мог позволить, чтобы кто-нибудь хоть краем мысли допустил, что Мыш имеет к тритонам какое-то отношение.
– Тебе неприятен этот разговор?
Да, черт возьми, ему неприятен этот разговор! И еще этот разговор ему был непонятен – что затеял Безликий гад?! В конце концов, Мыш нанимался к Призраку ломщиком, а не девкой в постель, чтобы изливать
– Какие еще действия требуются от меня? – тихим, лишенным эмоций голосом пробормотал ломщик.
В защищенном канале сетевого соединения, каждый из абонентов которого прилагал максимум усилий, чтобы спрятать свое местонахождение, повисла тишина. Полное отсутствие звуков. Лучшим эпитетом воцарившегося безмолвия было бы слово «мертвая». Дергающаяся в конвульсиях чернильная клякса создавала иллюзию чего-то чужеродно-техногенного, наподобие треска реликтового излучения космоса. Но уши ничего не слышали.
Мыш смотрел на мерцающую темноту внутри Безликого Призрака и думал, что заданный вопрос, вероятно, станет последним в этом деле. Ответ на него напрашивался сам собой – никакие. Спрос давно превышал предложение, недовольные никому не нужны.
Мыш вспоминал день, когда сеть на мгновение стала его собственностью. На короткий миг, за который ломщик успел испытать настоящее блаженство.
Блаженство единения с истинным миром – миром Цифры, а не упоение собственной разрушительной силой, сметающей любые сетевые заслоны. Блаженство созидания, блаженство сосуществования.
Но блаженство никогда не раздают просто так, даром. К нему всегда прилагаются боль и страдания, страх и ужас, чувство ничтожности и унижение. В веках помнят лишь мучеников, когда дверь открывается легко, запоминают только дверь, а не того, кто ее открыл. Людские умы будоражат страдания ближнего. И умиротворяет понимание того, что сегодня это произошло не со мной.
Мыш не первый год был ломщиком. В его карьере случались разные ситуации. Сложные и очень сложные. Простое – это для тритонов. У него была постоянная работа, стабильная и хорошо оплачиваемая. Но он захотел большего – кто-то может говорить, что возможности отказаться не было, но возможность есть всегда, просто иногда не хочется ею пользоваться. Однажды Мыш поставил на кон все. И до сих пор ломщик не знал: выиграл он или проиграл.
Никаких проблем с деньгами у Мыша не было. Счета в офшорных банках, вложения на подставных и виртуальных лиц. Там хватило бы на несколько жизней, если не шиковать слишком уж сильно.
Глаза ломщика все еще видели размазанное пятно Безликого Призрака, только теперь антрацитовый туман совершал безумную пляску на экране «раллера». Даже на высококачественной биоорганической матрице изображение Безликого не производило того впечатления, которое оставляло общение с ним в виртуальном режиме. Отлично прорисованное чернильное пятно со сложным алгоритмом движения, ничего более. Наверное, именно поэтому Призрак настаивал на обязательности подключения к режиму виртуальности во время сеанса связи – он хотел подавлять собственным величием.
Вокруг изображения Призрака плясали столбцы цифр, чуть ниже – на черном поле моргала красная стрелка, прыгая с точки на
Таймер соединений отсчитывал секунды. Палец застыл над клавишей «enter» – один клик, и соединение оборвется. Сколько времени будет ждать Призрак, ведь Мыш нарушил условие, вышел из виртуальности в момент сеанса связи? Но коннект продолжался, соединяя «раллер» ломщика и незарегистрированный коммуникатор заказчика.
Палец ощущает теплый пластик – теперь только расслабь руку, и все будет кончено. Можно сменить алгоритм сетевого протокола, можно заменить пару схем в «раллере» – его не найдут никогда. Можно, в конце концов, не выходить в сеть вовсе – необходимости в подобном заработке нет.
Но есть память. О страшных головных болях, заставляющих с криком просыпаться посреди ночи, пугая тех, кто оказался рядом. О настороженных взглядах, недружелюбно посматривающих на несвеже побритую голову. О моменте, когда кажется, что твое тело пронзило маленькими острыми иглами, и ты готов на все, лишь бы кто-нибудь вытащил из-под кожи терзающие плоть острия, но нельзя даже подать вида, насколько тебе хреново.
Любой нормальный человек, вспомнив, что пришлось пережить благодаря Цифре – всемогущей и безжалостной, – навсегда забыл бы дорогу в царство двоичного кода. Никакая нужда не заставила бы вернуться.
Любой нормальный человек... который не верит, что Эпоха Цифры возможна. А Мыш не был нормальным, он был подобен птице, страдающей морской болезнью, – блевал, захлебываясь, но раз за разом прыгал с утеса, чтобы насладиться чувством полета.
Скорее всего, Мыш что-то сказал. Он не заметил, лишь понял, что снова перевел соединение в режим виртуальности.
– Что ты думаешь по поводу алгоритма, который внедрил в базы данных МегаСофта? – ровным, спокойным голосом спросил Призрак.
Да пошел ты со своим алгоритмом!
– Он невыполним, – тихо ответил Мыш.
Кто ты, Безликий Призрак, и какого черта тебе от меня нужно?!
– И все-таки мне интересно твое мнение, к чему бы могло привести решение этого алгоритма? Если предположить, что он выполним. Можешь считать это очередным заданием, думаю, сумма тебя устроит.
В пространстве на мгновение вспыхнуло число, отображающее предложенную сумму, – очень и очень круглую. Только что могли решить деньги? Деньги ничего не значат, только Цифра, только полет – даже если очень короткий и ведущий к неминуемой смерти, – может послужить достойной оплатой. Само задание – это и есть вознаграждение. Призрак поймал его, он понял его слабину.
– Зачем вам? – пробормотали пересохшие губы.
– Ты очень тонко работаешь и умеешь думать. Мы ценим хороших сотрудников, поверь, – как-то не совсем вразумительно объяснил Безликий. – И еще один момент. Ты помнишь разговор о «резонансе», оставляемом в микросхемах «поплавками»?