Ипостась
Шрифт:
«Патанг» коротко вздрогнул, отправив кусочек раскаленного металла в смертоносный полет. Впрочем, на этот раз лететь совсем недалеко. Восемнадцатая стреляла одиночными, она терпеть не могла автоматическую стрельбу. Особенно – длинными очередями, пуль по двадцать, как любили палить городские прохвосты, возомнившие себя крутыми бандитами. Как правило, подобные имбецилы стреляли лишь однажды, второго шанса им уже никто не предоставлял – когда палят, не отпуская курок, выйти из укрытия можно почти без опаски, вероятность, что заденет пулей, близка
Шестой, безумно вопя, вывалился из кустов прямо под ноги восемнадцатой. Пуля пробила ему грудь справа. Рана несмертельная. В случае, если этого олуха кто-нибудь собирался лечить в этой глуши. У кого как, а у восемнадцатой таких планов точно не было. Да и с ногами у бойца большие проблемы. Их не было – в смысле ног, одни проблемы и остались. Вместо ступней ниже голеней болталось два кровавых, словно кем-то пожеванных, куска плоти. Видимо, сходил на рандеву, назначенное Лейтенантом. В срок не успел, что ли, что так далеко проползти сумел?
Ствол автомата дернулся в сторону всего на мгновение. Но четырнадцатый успел за это время сделать одно почти неуловимое движение. Хороший боец, отличный – в руке четырнадцатого блеснул большой зазубренный нож, какие входили в боевой комплект всех наемников из «номерного» отряда.
Еще один выстрел. Пуля звонко ударила в лезвие, почти одновременно с носком ботинка, врезавшегося в ребра шестого, осточертевшего своим криком. Нож, мимолетно сверкнув солнечным зайчиком, исчез в густой листве.
– Всем заткнуться! – заорала восемнадцатая так, что голос сорвался на хрипоту. На случай, если кто-нибудь здесь плохо слышит. – И не двигаться! Второй раз предупреждать не буду!
Интересно, а зачем предупреждала первый?
Шестой не унимался. Ну чего он так орет? Сил никаких нет.
Третий выстрел. Шестой вздрогнул последний раз и замер, вытаращив бездумные глаза в маячащее за плотными кронами небо. Хотя он и при жизни интеллектом не блистал.
– Еще одно движение – и отправишься следом за шестым, – прошипела женщина, целясь в спину четырнадцатого.
– Зачем мы тебе? – спросил тот.
Именно спросил. Просто, словно задал ничего не значащий вопрос, ведя светскую беседу. Не стонал, не ныл, говорил ровно и спокойно.
– С чего ты взял, что интересуешь меня?
– Тогда иди своей дорогой. А мы пойдем своей. Хорошо?
– Нет, – сказала она, но продолжала стоять, рассматривая спину четырнадцатого через прорезь прицела.
Это же так легко – надавить на спусковой крючок, потом перевести ствол немного направо и вниз, нажать еще. И идти. Своей дорогой, как сказал четырнадцатый. У нее ведь еще уйма дел. Но отчего-то палец никак не желал давить на теплый угловатый металл, спуская курок.
С шестым дело было проще – он в любом случае был не жилец. А узкоглазые, которые жили в своей занюханной деревеньке, спрятавшейся
Нет, эти вообще никого не трогали. Они даже не поняли, кто и за что их убивает.
Только восемнадцатая, выпустившая вчерашним вечером с десяток пуль, никого не убила. Она не стреляла в людей, просто палец, привыкший давить на спусковой крючок, работал словно сам по себе. Отправляя пулю за пулей в сошедшее с ума небо, которое сыпало на землю сплошной поток воды, смывающий все следы человеческого безумия.
– Кто она? – восемнадцатая не уточняла, о ком спрашивает. И так понятно – кроме девки, здесь посторонних не было. Шестой не в счет, он уже никого не интересует.
– Кхайе, – ответил четырнадцатый.
– Кто? – не поняла восемнадцатая.
– Местная. Это имя. Она спасла меня, я загибался от змеиного яда. Видимо, ползучий гад успел ухватить за руку, когда я следил за Лейтенантом.
– Восьмого...
– Убил Лейтенант. Я шел чуть сзади, и меня он не заметил. Плохо помню, как добрался до деревни. Не то от яда, не то от... В голове помутилось.
Восемнадцатая вспомнила, как он выхватил нож. Если бы она выстрелила в шестого еще раз – ну, максимум два, – он, скорее всего, успел бы вонзить лезвие ей в горло. И у этого человека помутилось в голове от того, что он увидел, как Лейтенант ликвидировал свою группу? Нет, в это она ни за что не поверит.
Но убивать четырнадцатого ей почему-то очень не хотелось.
– Лег мордой в землю. Как лежал до того. Если пошевелишься, это будет твое последнее движение. Даже если яйца почесать захочешь, терпи, а то... – она усмехнулась, хотя весело не было. Просто после подобных фраз было принято смеяться. – Стрелять я умею, ты это уже видел.
– Видел, – согласился пленник и покорно лег лицом в грязную листву подстилки, сложив ладони в замок на затылке.
– Встань! – команда адресовалась к девке.
Восемнадцатая допускала, что узкоглазая не понимает по-английски и придется подкреплять слова пинками. Но девчонка мгновенно встрепенулась и ловко поднялась.
Невысокая, почти на голову ниже восемнадцатой. Все они тут – получеловеки. Глаза черные, темные настолько, что зрачок почти незаметен на фоне радужки. Немного раскосые, но не так сильно, как у поднебесников, скорее, ближе к миндалевидным. Волосы, неаккуратно остриженные на уровне плеч, тоже черные.
Одежда простая, холщовая или что-то типа того. Широкая, с треугольным вырезом под шеей и короткими рукавами рубаха навыпуск, такие же мешковатые бриджи. Ноги босые. Или нет – на ней надеты вьетнамки через палец, просто нехитрая обувь провалилась в размокший грунт.
Восемнадцатая стволом медленно подняла вверх рубашку, зацепив за подол. Под грубой застиранной материей торчали маленькие груди с темными острыми, словно рожки, сосками. Боится, вот соски и торчат. До самой шеи только голая, темная, будто от загара, кожа.