Ирод
Шрифт:
– Верно говорил брат твой – праздновать будут иудеи кончину его. И не диво, что предвидел он это, ибо всегда знает человек посмертную долю свою, – снова не удержался Маттафия, поучительно добавив: “Жизнью опоздаешь, часом не наверстаешь!”
– И брат придумал совершить недоброе дело, – не ответив первосвященнику, промолвила Шуламит, – он взял под стражу знатных мужей Иудеи и запер в ристалище. “Когда я умру, – сказал он мне, – вели изрубить арестованных. Увидишь – многие станут плакать по смерти моей!”
– Молчи, Маттафия! – остановил Птолемей приготовившегося что-то сказать первосвященника.
–
– Я не стала возражать удрученному болезнями брату. Не хуже Маттафии знаю, что страдающего не судят за поспешные слова. Зато сразу после смерти Ирода освободила пленников и отпустила на волю!
– Прекрасно поступила, Шуламит, – промолвил Маттафия, – и хоть пренебрегла ты моею похвалой и лукавой назвала, а все же советую принять ее. Запомни: времена переменчивы, и добрым словом первосвященника дорожить надобно.
– Он прав, Шуламит, – политично поддержал Птолемей.
– Не только в этом я прав, – ухватился Маттафия за одобрение, – мне есть что добавить о правоте своей и заодно открыть великие согрешения царские.
– Говори, Маттафия, мы судьи праведные и неумытные. Повторяю: пристрастию не место в царском доме! – провозгласил Птолемей.
– Прошу понимания, кто на него способен, – отверз уста первосвященник, – всем вам известно: славный царь наш Ирод водрузил над главными воротами храма золотого орла – римский знак. Однако не менее сего известно вам, что святая иудейская вера запрещает украшать храм изображения живых существ, ибо их образы есть идолы языческие. Монарх попрал закон отцов, и гнев честных иудеев возгорелся на него!
– Царь не только Богу слуга, – возразил государственный деятель Птолемей, – но и главный политик державы!
– Может, законы отцов не гибки, – с сомнением бросил Ахиаб, – а, скорее, это вы, священники, в лоб трактуете их!
– Да разве потрафить великому Риму, владыке и защитнику нашему – не на пользу иудеям? – заметила Шуламит.
– Я просил, но не получил понимания, так хоть терпения наберитесь дослушать! – рассердился Маттафия.
– Говори, священник, виноваты мы, помешали тебе, – извинился за всех Птолемей.
– Продолжу. Жили в Иерусалиме два уважаемых законоучителя, мир праху их, наставляли молодежь. Когда занемог Ирод, подумали сии мудрецы, что ослабла власть царя, и выдался удобный случай сорвать орла с ворот храма. Подзадорили они учеников и вместе с ними разрубили языческий знак топорами.
– Варвары! – не вытерпела Шуламит.
– Угомонись! – одернул Маттафия, – а я продолжу. Братец твой, ненавистник праведников, не больно-то недужен был. Арестовал юношей и законоучителей, пытал их, но смельчаки не раскаялись. “Вы же знаете, я обязательно казню всех вас, так почему лица ваши радостны?” – спросил Ирод героев. “После смерти нас ждет большее счастье, ибо мы исполнили древний завет!” – так ответили смельчаки. Ирод обезглавил восставших, а учителей их предал огню.
– Мне жаль безрассудных недорослей! – вставил Ахиаб.
– То не безрассудные недоросли, – сердито ответил первосвященник, – а зрелые мужи, хоть
– О, Маттафия! Неужели из-за нескольких срубленных голов ты отвергаешь величие царя? – изумился Птолемей?
– Только я? – забывшись, громко вскричал первосвященник, – поколения и поколения мудрецов, а с ними иудеев простой веры, отвергнут величие Ирода, ибо ложно оно! Пепел сожженных законоучителей стучит в сердце народа!
– Ты громогласен, Маттафия, – шепнула Шуламит, – на нас гневно поглядел наследник трона.
– Шива – не место для споров. Давайте поговорим за упокой души усопшего, – примирительно сказал Ахиаб.
Глава 2
Важный пост прокуратора Иудеи – восточной провинции Римской империи – занимал Эдумей. Сына своего, молодого честолюбивого Ирода, он поставил губернатором Галилеи, одной из подвластных ему областей. С этого назначения началась государственная карьера, навсегда вошедшего в историю иудейского царя Ирода-I Великого.
Ирод. Правильно поступил отец. Хотя мог бы удостоить меня губернаторством и пораньше на два-три года – я заждался подобающей должности. Цезарь весьма почитает родителя моего, потому и предоставил ему свободу рук, в том числе и назначение губернаторов. Я полон планов. Я заставлю врагов и друзей бояться меня. Галилея – зачин мой. Выучусь мастерству власти, поднаберусь навыков и дальше зашагаю широко. Добьюсь любви Рима не как наследник Эдумея, а по праву собственных свершений. Да, свершений! К чему мне скромничать перед самим собой? Галилея взрастила племя врагов империи. Вот и прекрасно: счастливый случай проявить себя, расправившись с черной силой. Враждебные без меры и ума ко всему неиудейскому, тупицы эти позорят свой народ. Оговорился, однако: мой народ! По сто раз на дню напоминай себе, Ирод: “Ты – иудей, ты – иудей, ты – иудей!” Но кичиться сим не должно. Поговорю с отцом об этом. Кто-то в дверь стучит. Входи!
Ури. Здравствуй, господин!
Ирод. Привет тебе, Ури. Впредь не называй меня господином – так много связывает нас! Зови меня другом.
Ури. Идет! Однако я тебе подвластен. Сейчас ты губернатор, того и гляди – взойдешь на престол, а я стану подданным твоего величества. Надеюсь остаться в той же ипостаси. Недурно иметь в друзьях царя!
Ирод. Говорить ты мастер. Кажется, у нас есть общие дела, не так ли?
Ури. Есть, друг, общие дела. Приятно и предвкушать их, и заниматься ими, и вспоминать о них.
Ирод. Что, а, вернее, кто нас ждет сегодня?
Ури. Сюрприз! Сам увидишь. Вперед, дружище!
Ирод. Она хороша собой? В моем вкусе? Дурнушки мне не нужны. Ты ведь знаешь, Ури, мою тягу к красоте!
Ури. Знаю, знаю неодолимую тягу эту! Тебе красавиц писаных подавай. Будешь благодарить меня. Удовольствие слаще добродетели.