Исход
Шрифт:
Антон побежал вперед, как вдруг пуля сильно стукнула его в левое плечо, развернула, и бросила на землю. На мгновение, ослепленный болью, он перестал соображать, а когда пришел в себя, увидел, как враг поднимается из-за тела поверженного. Они встретились глазами, вскинули оружие и вспороли воздух выстрелами одновременно, но Антон оказался удачливей.
Света помогла ему подняться и потащила к «Мондео»: пока она искала в карманах убитых ключ, Антон, спрятавшись за задним крылом, отстреливался от подоспевших двух других.
Бросили
Отъехав сорок километров, нашли в поселке врача. Дрожащими от похмелья руками старый терапевт вытащил пулю, продезинфицировал и зашил рану, пока Бугрим поглядывал в окно, поигрывая пистолетом.
За десять километров до Дмитрова машину пришлось бросить. Дорога здесь была вся разворочена взрывами и ехать было невозможно, а на обочине лежали сложенные в ряд мертвые солдаты, всего семеро, все молодые и босые. Далеко впереди ухали пушки, будто великан бил в барабан.
У Антона поднялась температура. Его трясло, он не мог сам идти и даже говорить, только дрожал и стучал зубами. Света дала ему аспирин, но это не помогло. Ему нужен был покой, нужно было отлежаться.
Они развернулись и поехали обратно. Бугрим свернул на проселочную, и они доехали до мертвого поселка из четырех домов и здания почты. Бугрим спрятал машину в сарае, а Света убралась в доме.
В деревне не было еды, но на почте Бугрим нашел мешки с гранулированным кормом для скотины, и она кормила Антона, разводя гранулы в воде, а сама ела сухие.
У них не было градусника, и слава богу, потому что Света знала, что у Антона температура, с какой не живут. Они мочили в ведре простыню и оборачивали ею голого Антона, а он был горячим и стучал зубами.
Они провели здесь пять дней. Бугрим с утра уходил искать еду, но ничего не находил, и они ели корм. Вышли, как только смог ходить Антон. Он сам настоял.
До «Зари» шли неделю, и пришли к ночи. Издалека увидели в глухой синеве бело-оранжевые точки. Это были костры. Вокруг «Зари» разбили лагерь беженцы. Всего их было полсотни.
Старик с седым волосом, цветом как поровну смешанные соль и перец, сказал, что принимать будут завтра с утра, и в день принимают не больше пяти семей, и если записываться, то это вон на тот конец, к Любови Михайловне. Ну и что, что раненый, здесь с детьми больными, и то в очереди.
Бугрим и Антон пошли к воротам. Часовой по ту сторону ворот велел им стоять. Антон попросил позвать Крайнева. Часовой молчал. Антон стал стучать в ворота кулаком, и часовой выстрелил ему под ноги.
— А у них тут не сильно веселее, — буркнул Бугрим.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЧЕЛОВЕК ОТМЕНЯЕТСЯ
The End Is The Beginning Is The End.
С
Через восемь дней после того, как Светка получила неожиданный отцовский подарок (Али прости не могу не лететь люблю этот город потом вместе слетаем), кто-то постучал в дверь его квартиры. Постучал, не позвонил.
Два опера и следак в белом льняном пиджаке, который ему не шел.
— Поехали, — сказал опер.
— Куда? — спросил Али.
— Поехали.
Шесть дней его вызывали на допрос, и следак в белом пиджаке говорил одно и то же:
— Где бабки, Али?
Али молчал.
— Али, ты понимаешь, что тебя как человека нет? У тебя ни паспорта, ничего. Никто не знает, что ты здесь. Мы тебя можем держать, пока не сдохнешь. Где бабки, Али?
В камере на четверых сидели шестеро. И вдруг всех выпустили. Остался один в блоке. Весь день не приносили еды. И на второй день. Он стал кричать в коридор и во двор, из окна, но никого не было.
На третий день раня пальцы, вытащил из кровати пружину и стал ковырять бетон в месте сочленения с решеткой. Не получалось ни хрена, и на пятый день подумал, что умрет здесь.
На шестой коридоры заполнились гулом, и Алишер заплакал от радости. Новых было много. К нему сунули троих, журналиста, преподавателя из Бауманки и глуповатого парня из Воронежа с лицом грубым и желтым, как картофелина.
— Я им говорю — кому я расскажу? По всей Европе то же самое, по всему миру, кто меня слушать станет? — горячился журналист, тощий и патлатый.
— Вы о чем? — спокойно интересовался препод из Бауманки.
— А вы не знаете! Ага… Хорошо, — говорил спокойнее, — у меня были данные, что за два дня до Ночи Единения очистили от заключенных все исправительные заведения Москвы и центрального района. Но я не собирался публиковать! Негде! Нет интернета!.. Все и так все знают! И что в Подмосковье за май-июнь двадцать концлагерей построили, все знают! У нас же в стране не утаишь ни хрена, а я не какой-нибудь борец за правду, я жить хочу, я продажный, пусть других сажают!
— Вы ничего не поняли, юноша, — говорил препод, старше юноши лет на семь, — нас уничтожают как класс, а не за дело. Нас выдавливает вселенское быдло. Мы — политические. Для нас не нужно повода, кроме ума. Нация сплачивается, уничтожая нас. Обыдлевшему народу легче сражаться.
— А его тогда за что?! — орал журналист, показывая на воронежского как на предмет. — Не академик же Лихачев, классический быдлоид!
— А если я по голове дам? — огрызался воронежский.
Он был курьером. Принес слайды, в редакции менты — и все на коленях. И его до кучи.