Исход
Шрифт:
Вставали с рассветом. Глотали завтрак из водянистой каши и хлеба, запивали жидким, без сахара чаем.
Алишер с двумя молчаливыми молдаванами работал «на фундаменте». Это был разрытый рядом с сараем котлован шириной девять, длиной четырнадцать метров. После завтрака Али включал бетономешалку, облепленную окаменевшим раствором и похожую на отложенное драконом в грязь яйцо, подтаскивал мешки с цементом, и подвозил на тачке песок. Он отгрыз лопатой у пирамиды изрядный кус, и Макарыч, проходя мимо, чесал щеку, бурча, что придется брать еще самосвал.
Алишер
Отдыхали десять минут в два часа. Молдаване садились на землю, обняв колени руками, и смотрели в точку, и всей разницы между ними было, что один курил, второй — нет. Первого звали Стефан, второго — Мирча, но Алишер не мог усвоить, кто есть кто, и думал, они сами не уверены. Пытался разговорить — отвечали односложно, без охоты.
Трое работали в поле. Двое были подмосковными алкашами, из недавно опустившихся. Им не нравилось у Макарыча, но здесь была крыша над головой, давали есть и иногда наливали, и это был не худший из возможных вариант. Третий был Игорь Терехов, рекламщик из Москвы, примерно тридцати лет. Загорелый, длинные волосы расчесывал на пробор, подвязывал тесемкой. Дважды пытался бежать, и оба раза его ловили и били во дворе прутьями. Долго, освежаясь в тени квасом, — пока отдыхали, давали прутья Мирче и Стефану, и они тоже били. В третий раз, сказал Макарыч, поймаю — убью.
— Не убьет, — шептал Игорь Алишеру тихо и горячо. — Он через меня других учит. Все смотрят на мою спину и ссут. У Макарыча кругом — сваты, братья да друзья. Я первый раз до ментовки добежал, спасите говорю, у вас тут рабство в деревнях. Поржали и сюда отвезли.
— Опять побежишь? — спрашивал Алишер.
— Когда все готово будет. Все-все. Знаешь, для чего фундамент строим? Для других рабов. Макарыч еще землю присматривает. А беженцев — пруд пруди. Сейчас еще он ловит, а скоро сами приползут. За краюху работать будут.
Зятя Макарыча, Танькиного мужа, звали Малым. Он был невысок и белобрыс, и лицо его было недовольным. Был грубым и любил орать. Надо было наказать кого-то — звали Малого. Не Макарыч — он бы их чаще бил.
Инга жила в доме, на первом этаже. Занималась кухней, хозяйством, курами и свиньями. Татьяна била ее и ругала. Инга на ругань хмурилась.
У них был свободен один час, с девяти до десяти, от ужина до отбоя. В этот час Инга мыла посуду. Али ей помогал.
Она жила здесь с конца июня. Муж говорил, пока нет работы и вся эта кутерьма в Москве, могут отдохнуть, как давно хотели, вдвоем, с лодкой и палаткой. Нашли поляну на берегу, у леса. Плавали, купались, и он рыбачил, пока она варила на костре кофе.
Потом навстречу их лодке по реке прошла моторка, где сидел Малой. Он посмотрел на них тяжело и недружелюбно и не ответил на приветствие. Его лодка ушла, и успокоилась вода, растворив пенный след, а супруги захихикали,
Малой и Макарыч пришли на следующий день, мужа убили, а ее забрали.
— Витя пытался с ними разговаривать, а они вязали нам руки. Почему мы их слушали? Надеялись обойдется. Губит не страх, а надежда, что обойдется.
Малой поселил ее на первом этаже и на третью ночь стал с ней жить. Танька ревновала и плакала. Инга бежала, но сразу поймали. Малой обиделся. Говорил с ней всю ночь и плакал. Он ей открылся, а она его предала.
— Я бежать хочу, — прошептал Алишер, — пойдешь со мной?
Он не знал, зачем врал. Он не собирался, но что-то нужно было сказать, а говорить, что все наладится, глупо, вот он и сказал, что бежит.
Инга кивнула, медленно, боясь быстрым движением спугнуть сказанное.
— Куда?
— Есть место. Километров двести.
Ложь обросла мясом и перестала быть ложью. Он взял ношу и должен был тащить.
После отбоя свистнул Игорю и спросил, не присоединится ли.
— С ума сошел? Она тормознутая! Она тебя свяжет по рукам и ногам — раз, Малой ее не найдет — не успокоится — два.
— Ты же хотел бежать.
— Когда все готово будет. Все-все, понял? Может, в сентябре. Может, перезимовать придется. Надо все распланировать.
Наступила среда, и их разбудил рев. Они сгрудились у узких окон и в сером утреннем свете увидели, как Татьяна, босая, тряся грудями, животом и задом бегает в белой комбинашке по огородам, а Малой, в майке и блеклых трусах, идет за ней с ремнем и лупит бляхой. Когда нагнал улепетывавшую на четвереньках Таньку и зажал ногами ее бока, так, что оба стали похожи на лошадь и привставшего в стременах седока, и начал хлестать ее по спине и по заду, Макарыч крикнул:
— Хватит! Хорош, в дом…
Малой пошел к дому, высматривая, чтобы не наступить на морковь. Танька, отдышавшись, рванула за ним и обняла сзади ноги. Малой оттолкнул жену, наклонился над ней и выматерился.
Когда Инга вышла из дома, на ее правой щеке был закрепленный полосками пластыря бинт, и казалось, к ней прилип брошенный и расплющенный ударом снежок. Она вынесла белье, на котором виднелась кровь, и замочила в тазу.
В перекур рассказала, как на рассвете к ним прокралась Танька и стала резать Инге лицо, суке, чтобы не была такой смазливой. Слава богу, только щеку покарябала.
— Сейчас напились и помирились. На кухне сидят, целуются. Сделала им яичницу, подаю, она говорит — ты, сучка, не думай, что все закончилось. Я тебя со свету сживу.
— В бане хозяйской, на полке, за свечками, пачка старых лезвий. Сможешь взять?
— Да, наверное. Зачем?
— Достань. Завтра бежим.
Малой пришел к ней. Пьяная Танька отключилась, и весь день спала. Он тоже был пьян и сразу уснул. Макарыч читал на веранде. Инга поднялась в спальню молодых и взяла со столика ключи Малого. Танька не шелохнулась, хрипло и тяжело дыша, и у Инги мелькнула мысль взять на кухне нож.