Исход
Шрифт:
Проходившие мимо бойцы бригады, знакомились с людьми из отделения Соболева.
– Аксай! – Громко представлялся молодой боец, лихого, казацкого вида.
– Барс, ну то есть Борис. Мужики, вы из метро же, да? Мне с вами об одной девушке поговорить надо. – Обеспокоено говорил молодой солдат.
– Сабитов.
– Армен.
– Хабибуллин. Если надо спалить танк, зовите меня. – Хитро подмигнув, представился боец-татарин.
– Христофоров. – Представился молодой, но с тяжёлым, старческим взглядом, младший лейтенант.
Алина сидела за столом в тёплой, обвешанной коврами,
«… и если ты это читаешь, значит, мне не повезло. Здесь, в пехоте, вообще, многое зависит от банального везения. Многие мои навыки, которые я приобрёл за эти три года, просто ничто перед шальным осколком мины или снаряда, пулей, которые здесь выпускают не особенно то и целясь, просто в сторону противника. Люди здесь фаталисты. И под их влиянием я тоже становлюсь таковым.»
«… Мне очень трудно мотивировать свои действия. После того что случилось, как будто мир перевернулся. Именно теперь слетели те розовые очки, которые я по недоразумению носил до этого. И самое интересное, я словно помолодел. Снова вернулся в те годы, когда человек наиболее честен и принципиален. Я безмерно уважаю Пяткова, но не могу оставить Присягу. И теперь я с Крейзером, либо до своего конца, либо до конца федералов.»
«… опять же, если ты это читаешь, то я уверен в твоём будущем, и в будущем нашего ребёнка. Там где ты находишься, вам пропасть не дадут. И далеко не потому, что ты моя жена. Там просто порядок такой. И нет оснований предполагать, что он изменится.»
«… да, Алина, я признаюсь тебе кое в чём. Я не всегда был честен с тобой, хотя и не обещал тебе этого. В общем, мне нужно тебе в кое-чём признаться и объясниться. Надеюсь ты поймёшь…»
Зашедшей в гости Николаевне, Алина предстала в самом душевно уничтоженном виде. Она сидела на сколоченной из досок кровати, лицо было закрыто ладонями и спутанными волосами. Немного в стороне лежало влажное от слёз письмо. Николаевна аккуратно его взяла, и вежливо испросив разрешение начала читать.
– Хороший мужик. Был. Ты только не вздумай, что с собой утворить. Тебе рожать скоро. – Успокаивающе, но строго говорила Николаевна. – Знаешь, Алинка, где-то вот такие они, настоящие мужики и должны быть. Совсем не те гомосеки, что до ядрёны везде из себя крутых изображали. Потому, не злись на Лёшу, ему, мужику, ох как сложно было. И он прав, здесь ты не пропадёшь.
– Я… не злюсь… – Тихо начала говорить Алина. – Хочу родить мальчика…
– А сама как думаешь, кто будет? – С интригой спросила Николаевна.
– Думаю… мальчик. И хочу этого. – Так же тихо отвечала Алина.
– Значит так и будет. – Улыбалась Николаевна и гладила Алину по голове. – Да, с сегодняшнего дня, считай, у тебя декретный отпуск начался. На работу ходи как сможешь, если слабость какая или настроения нет, то не ходи. И главное, ребёнка береги. – Добродушно говорила Николаевна.
В оборудованной медицинской палате лежал Илларион. Лицо его было сильно бледным, глаза ввалившиеся, голос сиплый. Рядом сидели Вован, Лосев и Павловский.
– Может не стоит отказываться от химиотерапии?
– Да, Лари. Препарат новый, экспериментальный. Его до ядрёны только-только разработали. Это был прорыв. Дёшево, технологично и чрезвычайно эффективно. Тот профессор, что разрабатывал, говорил что многие тузы от фармпромышленности, давили разработку. Было невыгодно. Считай, за копейки, массовое, эффективное лекарство от злокачественных опухолей. И уже проверенное, результат почти стопроцентная ремиссия, побочные эффекты минимальны. Ты даже не облысеешь. – Вещал Вован.
– Экак ты интересно говоришь, Вова. А ведь прекрасно знаешь, моя смерть, это твоя свобода. Ты знаешь о чём я. И я хочу, чтобы ты стал свободным. Разве это плохо? – Хрипел Илларион. – Да и опухоль большая, метастазов много. Может и не помочь, наверное. Лучше спасти тех, кому это наверняка поможет. А мне, жить осталось ну пару дней от силы. – Задыхаясь говорил Илларион.
– Бесполезно. Упёртый как баран. – Тихо, с сожалением, произнёс Вован.
– В чём-то он прав. – Уже на ухо Вовану, сказал Павловский.
Вскоре все вышли, с Илларионом в палате остался только Вован.
– Вот Вова. Это те фотки с негативами, из СИЗО. Грохни их, так чтоб духу не осталось. И ты свободен. Из тех, кто знал, остались только ты да я. Остальных уже нет. Я всё чисто сделал. Я умру и всё. Главное сам не проболтайся. – Последнее предложение Илларион сказал, едва заметно подмигнув.
– Благодарю. – Тихо сказал раскрасневшийся Вован.
– Лауданум принёс? Больно мне очень бывает. – Спросил Илларион.
– Да, Лари. Вот, полтора литра. В нём опия больше обычного положено. Потому, пей по столовой ложке. Больше ни-ни. – Сказал Вован, и протянул Иллариону полуторалитровую пластиковую бутыль.
– Благодарю. Теперь всё, иди. Только знаешь, свобода такая штука, ей надо грамотно распорядиться. – Выдал напутствие Илларион.
Вован вышел. Через пару часов, прознав о том, что Вован уехал назад к себе. Илларион открыл бутыль с лауданумом и, пересиливая себя, отпил из неё граммов триста напитка. Уже через час Павловский констатировал смерть Иллариона.
В кабинете Пяткова шло большое совещание.
– Моменты, касающиеся, нашей хозяйственной деятельности и обороны ясны. С голоду не помрём, это точно. Захватывать нас сейчас врядли кто-то станет, вахи и фаши начали большую войну между собой. Как увоюются, всё осядет, и начнётся совсем другая жизнь. – Вещал Пятков, подводя итоги.
– А название? У нас же должно быть название? – Наперебой начали говорить Алексеев и Коновалов.
– Вам вообще то слово уже давали. – Недовольно начал Крейзер.
– Хм. Название. Тоже верно. Мелочь вроде, а мало ли. – Более спокойно, сказал Пятков. – Предлагайте.
– Сталкеры. – Подмигнув, сказал Алексеев.
– Это ещё что за… – Недоумённо уставился на него Пятков.
– До ядрёны, книги были всякие, как раз про ядрёну и жизнь после неё. Ну и там были такие персонажи. Жили, добывая всякое нужное, рыская по руинам, отрабатывая заказы. Аполитичные, серьёзные люди и сообщества. – Разъяснял Алексеев.