Искатель, 1991 № 6
Шрифт:
Если бы можно было никогда не открывать глаз и не возвращаться в столь неожиданно и страшно изменившийся мир!
— Не знаю я ничего, детьми клянусь, не знаю!
— А мы знаем! За десять штук купил «Волгу»! Сказать, у кого? Скажу немного позже! А ты пока поясни: знал, что на машине кровь? Или догадывался?
— Клянусь аллахом: кузов купил, больше ничего не знаю.
— Тогда поедешь с нами! Скупка заведомо краденого у тебя уже есть. А там, может, и на соучастие в убийствах раскрутишься!
Идримов обессиленно откинулся на подушку. Через несколько минут Сергеев
Белый санитарный фургон принадлежал спецгруппе «Финал» и предыдущей ночью использовался по прямому назначению. Исполняли Одинцова — насильника и убийцу. Операция прошла без осложнений, если не считать того, что всю дорогу от Степнянска до Тиходонска Одинцов монотонно выл, утробно и страшно. У Попова даже разболелась голова. Неоднократные команды заткнуться смертник оставлял без внимания так же, как угрозы Сергеева вставить кляп. Впрочем, кляп вою не помеха, поэтому угрозу так и не исполнили.
’- Подумаешь, — сказал Шитов, когда Попов в «уголке» попросил у врача таблетку от головной боли. — Надо было открыть камеру и отмудохать его до потери пульса…
— Что я, сюда таблетки беру? — Буренко пожал плечами и замолчал, хотя было видно, что ему хочется продолжить фразу. В короткой борьбе победила пропитанная сарказмом половина натуры доктора.
— Здесь все болячки вот кто вылечивает! — врач указал кивком головы и отвернулся. Ромов недовольно закряхтел, а Шитов громко захохотал, выпустив из рук ненамотанный еще край черного брезента.
— Чего ты ржешь! — неожиданно взорвался Сергеев. — Ты что, на дискотеке? Надо же совесть иметь!
Викентьев успокаивающе похлопал его по руке.
— Номера пять и шесть, — холодно и властно произнес руководитель группы, и атмосфера в сыром подвале сразу построжала. — Работайте в соответствии со своими функциональными обязанностями! Смешки, шутки и анекдоты — в нерабочее время! Это и вас касается, доктор!
Шитов поспешно домотал брезент, затянул ремни.
— Раз, два… — они с Сивцевым подхватили сверток и, пыхтя, потащили по лестнице — это был самый неудобный участок. Лишь уложив груз на носилки в белый фургон, сержанты перевели дух и обменялись впечатлениями.
— Вот дела! — Шитов зажал ноздрю и, чуть отвернувшись, высморкался. — Они мозги вышибают, а мне надо совесть иметь! А чего я сделал? Этому все равно, — он ткнул ногой брезентовый сверток. — Да и они не шибко плачут…
— А я так вообще ни при чем, — пожаловался Сивцев. — За что Кулак на меня полкана спустил?
Обиженные сержанты не пошли в диспетчерскую, а там за двумя бутылками водки происшедший инцидент подвергся тщательному разбору.
— Правильно Сашенька замечание сделал, — хрустя домашним огурцом, сказал Иван Алексеевич. — Для шуток надо знать время и место. Только я вам скажу, что здесь и Николай наш Васильевич виноват.
— Да я просто пошутил, — оправдывающимся тоном начал Буренко. — Воспитанный человек мог улыбнуться… Но этот парень настолько толстокожий,
— А может, в этой толстокожести и есть его счастье? — неожиданно спросил Попов, хотя вовсе не собирался вступать в разговор. — Разве исполнять расстрел годятся тонкокожие? Воспитанные, начитанные, интеллигентные люди?
Наступила тишина. Приготовившийся разливать Наполеон отставил бутылку. Недобро покосился прокурор, с интересом смотрел Буренко. Лица Сергеева и Викентьева, как всегда, были непроницаемы.
— Это ты зря, Валерочка, — урезонивающе произнес Ромов. — Посмотри на нас всех… И начитанные, возьми хоть доктора, хоть Михайлыча… У меня уже глаза плохие, но газеты — от корки до корки… Да и сам ты разве мало читаешь?
— Много, аксакал, — разомлевший от водки Попов не мог остановиться. — Я даже вычитал главный довод против расстрела. Знаете какой?
Попов сам протянул руку к бутылке, разлил по стаканам, поднял свой.
— Ну, будем!
Подождав остальных, выпил, понюхал хлеб, закусил огурцом.
— Знаете какой? — повторил он, обводя взглядом настороженно ожидающих коллег. — Очень простой. В момент исполнения исполнитель переступает грань, запретную для любого человека. За нарушение этой грани и расстреливают преступника. А в момент расстрела исполнитель становится с ним на одну доску. Но официально. Офи-ци-ально! — по слогам произнёс Попов, назидательно подняв палец. — Но это дела не меняет. Общество избавилось от одного убийцы, но приобрело другого. Да еще профессионального, делающего это многократно.
Попов посмотрел на покрывающееся пятнами лицо первого номера и отыграл назад.
— Вот такое в книжках пишут. Не знаю — правильно, нет…
— Да глупости все это! — грубым голосом сказал первый номер. — Выходит, я убийца, а вы все соучастники?! А судья, вынесший приговор? А кассационный суд? А Президиум? Выходит, все убийцы?! — он перестал сдерживаться и почти кричал. — Давай не будем казнить Удава, Лесухина, Учителя — давай в задницу их целовать! Кто только пишет такую ерунду?!
— Да разное пишут. Одни против смертной казни — они свое доказывают, другие — за, они с первыми спорят. Есть профессор, он в свое время руководил судебной коллегией и, видно, немало расстрельных приговоров вынес, так он предлагает исполнение сделать гласным: в присутствии журналистов, / адвокатов, представителей общественности. Чтоб все ясно и понятно и не ходили слухи про урановые рудники…
— Тоже глупость! — непримиримо отрезал Ромов. — Зачем из этого представление устраивать? Это ведь не театр!
— Валера же объяснил, аксакал. Чтобы все знали: приговор исполняется, никаких замен рудниками. Для гласности, одним словом.
Сергеев разглядывал Ивана Алексеевича в упор и едва заметно улыбался какой-то неопределенной улыбкой.
— А я говорю — глупость! Ну, посуди сам — кто тогда согласится приговор исполнять? Может, еще по телевизору показывать?!
— А чего стыдиться? — с той же странной полуулыбкой продолжал майор. — Закон ведь исполняем! В крайнем случае маску надеть. Или колпак с прорезями…