Искатель, 2000 №4
Шрифт:
Торопить Фраймана и Рувинского не имело смысла, они и так едва ли не опережали компьютер по скорости создания новых идей.
В Тель-Авиве настала ночь, а на планете, где Бельский изображал из себя Моше, прошел месяц, когда трава достигла опушки леса. Это я так говорю «опушка» — за неимением другого, столь же однозначного, термина. Огромные деревья, верившие в сонмы богов, остались позади, и трава, шагавшая на восток, вышла на крутой берег довольно широкой реки. Не думаю, чтобы вода в реке обладала разумом — иначе она сумела бы пробить себе прямое русло,
Вполне возможно, что деревья только того и ждали, потому что «лес» неожиданно сдвинулся с места, и корни огромных деревьев начали сшибать оставшиеся в тылу травинки местного еврейского племени. Как говорил великий Шекспир: «Когда в поход пошел Бирнамский лес…» Все знают, чем это кончилось для Макбета. Конец Шая Бельского оказался бы не менее плачевным.
— Еще хотя бы час локального времени! — воскликнул доктор Фрайман. — Компьютер уже сконструировал восемь из десяти заповедей, неужели Шай не может потянуть время?
Нет, времени больше не оставалось. Высокий стебель, в котором даже я уже без труда мог признать Шая Бельского, отделился от общей травяной массы и, шлепая корнями, полез на крутой склон, нависший над берегом реки. Нашел-таки Синай!
— Сейчас, сейчас, — бормотал над моим ухом доктор Фрайман, — уже девятая заповедь готова, еще пять минут…
— Я появлюсь там из-за того вот камня, — сказал испытатель Шехтель, который уже наладил аппаратуру и ждал только приказа изобразить Создателя.
— Барух ата, Адонай… — неожиданно забормотал писатель-романист Эльягу Моцкин, чья нервная система, видимо, не выдержала напряжения ожидания.
— Тихо! — рявкнул я, ибо и мои нервы находились на пределе.
Вот тогда-то все и случилось.
На крутом берегу реки трава не росла, а деревья — подавно. Видимо, здесь не раз случались оползни, и растения, будучи существами разумными, предпочитали пускать корни в более безопасном месте. Шай Бельский, вероятно, не успел полностью свыкнуться со своим телом (да и кто смог бы — попробуйте-ка на досуге пошевелить корнями, растущими у вас из коленных суставов!), и движения его, если смотреть со стороны, выглядели угловатыми и неуклюжими. Он едва не сорвался с обрыва в реку, и я едва успел удержать за рукав Эльягу Моцкина, бросившегося на помощь.
Так вот, когда Бельский приблизился к самому краю обрыва, песок неожиданно засветился, отрезав новоявленному Моше обратный путь. Шай отдернул корни, кончики которых попали в зону свечения, а датчики показали, Бельский испытал мгновенное ощущение сильнейшего ожога — почва и песок оказались раскалены чуть ли не до температуры плавления.
Из глубины, будто из какой-то подземной пещеры, раздался голос:
— Вот заповеди мои для народа твоего, и вот земля, которую я дарю вам, если народ выполнит все заповеди и не свернет с пути, указанного мной, я Господь Бог ваш.
Несмотря на всю свою морально-политическую подготовку, Бельский от неожиданности на мгновение
Обошлось.
Стебель выпрямился, желтизна исчезла, уступив место нездоровому румянцу, корни выпрямились, укрепляясь в земле.
— Десятая заповедь готова, можно запускать, — неожиданно заявил доктор Фрайман, который, будучи полностью поглощен работой, не видел того, что происходило на берегу реки за много парсеков от Института альтернативной истории.
— Тихо! — потребовал Шехтель.
Песок, отделявший Бельского от травянистого племени местных иудеев, остыл так же быстро, как нагрелся, и на поверхности остались лежать несколько широких желтых листьев, которых не было здесь еще минуту назад. Жилки на листьях сплелись в какой-то сложный узор, и только Бельский мог бы сказать точно, были это просто капилляры или, в действительности, — текст неких заповедей, дарованных евреям системы омикрона Эридана… кем?
Стебель вытянул вперед один из своих корней и ловким движением (когда это Бельский научился?) подцепил листья с заповедями. Держать дар приходилось навесу, передвигаться с подобной ношей было, наверное, очень неудобно, и потому Бельский ковылял с обрыва почти час — для нас-то, в режиме реального времени, прошли две минуты нервного ожидания развязки.
Не сказал бы, что народ с восторгом воспринял слова, сказанные Бельским после того, как листья с заповедями были предъявлены и прочитаны.
— И велел Творец, Господь наш, — сказал Бельский, совсем уж войдя в роль Моше, — исполнять каждую заповедь неукоснительно, иначе не видать нам Земли обетованной как своих корней.
Не уверен, что в лексиконе местных евреев прежде существовала такая идиома. К тому же, лично я совершенно не понял смысла заповеди номер восемь — «не перепутывай корни свои перед закатом». С кем не перепутывать? Почему перед закатом нельзя, а в полдень можно?
— Возвращай, — устало сказал директор Рувинский Рону Шехтелю, тот ввел в компьютер соответствующую команду, и Бельский вернулся.
— Насколько заповеди, сконструированные тобой, — спросил Рувинский у доктора Фраймана, — отличаются от тех, что на самом деле были получены на берегу реки?
— Практически не отличаются, — объявил Фрайман. — Разве что стиль чуть более напыщенный, я бы так не писал.
Шай Бельский, вернувшись из экспедиции, не проронил ни единого слова — отчет представил в письменном виде, а на вопросы отвечал покачиванием головы и пожатием плеч. Мы собрались в кабинете директора обсудить результаты, и Бельский немедленно забился в угол, будто растение, поставленное в кадку.