Искатель, 2000 №4

Булычев Кир

— Во всяком случае, не за Бога, — сказал я, — поскольку нас было трое, а Бог, по мнению этих существ, один.

— Наши праотцы, — мрачно сказал доктор Фрайман, — тоже знали, что Бог один, но если бы Авраам увидел перед собой трех существ с крылышками…

— Ах, это… — протянул я. Да, панели световых батарей, действительно, если поднапрячь воображение, можно было принять за крылья. — Авраам принял бы нас за ангелов. Ты хочешь сказать…

— Естественно, — кивнул Фрайман. — Явились им ангелы небесные и сказали… Я не знаю, что вы им сказали, но теперь нам придется вместе расхлебывать эту кашу.

— Нам! — возмущенно воскликнул писатель Моц-кин. — Я на вас удивляюсь!

Почему — нам? Этот испытатель, который был с нами… вот он спит и ни о чем не думает… Он виноват, он должен был понимать, что нам лучше спрятаться.

— Оставим на будущее обсуждение личной вины каждого, — примирительно сказал директор Рувинский. — Нужно спасать историю трех миров.

— Хорошо, — сказал я. — Ну, увидели они ангелов. Ну, пошла их история чуть иначе. Какая нам-то разница?

— Видишь ли, — задумчиво проговорил доктор Фрайман, — разница в том, что у них могут возникнуть сомнения. А вдруг это были не ангелы, а три разных бога? А вдруг Бог на самом деле не один?

— Вот оно что… — сказал я. — Да, это серьезно. Что можно сделать?

— Мы тут посовещались, — сказал директор Рувинский, — и пришли к заключению, что сделать можно только одно. А именно — внедриться в, их ряды и убедить.

Внедряться должен был кто-то один. Не Шехтель — он должен следить за аппаратурой, готовый в любое мгновение прийти на помощь. И не Моцкин — тот мог бы описать события, глядя на них со стороны, но участие в чем бы то ни было лишало писателя творческого дара.

— Значит, идти мне, — заключил я, и все с удовольствием согласились.

Испытателя Шехтеля разбудили и начали объяснять ситуацию.

— Да слышал я все, — сказал он, зевая. — Аппаратура готова, можно начинать.

Взгляды устремились на меня, и мне вдруг очень захотелось именно сегодняшним вечером отправиться в Новую израильскую оперу на представление «Аиды».

— С какого мира ты предпочитаешь начать? — ласково спросил директор Рувинский.

— С этих… трехногих, — сказал я.

Я внимательно оглядел пустыню и не увидел никаких ангелов. Возможно, мне просто померещилось.

Голова моя лежала на широких плечах, которые, действительно, напоминали блюдо, если смотреть со стороны, и я с удивлением обнаружил, что могу перекатывать голову как яблочко на тарелочке. Моя третья нога была выдвинута вперед, я прочно упирался в песок, никакая буря не могла бы сдвинуть меня с места.

Рядом со мной стояли трое — это были старейшины родов.

— Я думаю, — сказал Арс, глава рода Арсов, — что мы можем считать себя в безопасности. Вождь гиптов не решится посылать войска в эту пустыню.

— Я думаю, — сказал Грис, глава рода Грисов, — что нам придется драться. Вождь гиптов непременно пошлет за нами войска.

— Я думаю, — сказал Физ, глава рода Физов, — что мы все умрем тут от голода и жажды. Запаса еды хватит на три дня, а питья — на неделю.

Все трое посмотрели на меня, перекатив свои головы поближе к моей, чтобы не упустить ответ.

Я собирался с мыслями медленно, восстанавливая в памяти все, что происходило с народом и, следовательно, со мной тоже.

Вспомнилось детство — как отец высиживал мою голову в гнезде, а обе мои матери старались вырастить мое тело могучим и цепким. Сначала мне показалось это чуть непривычным — что значит «две матери», но память быстро подсказала: одна мать рожает верхнюю, мужскую, часть туловища, а другая рожает нижнюю, женскую. На третий день после родов обе части присоединяют друг к другу, и в этот день племя устраивает великий пир Соединения с Богом. Отец, прошу заметить,

все это время продолжает высиживать голову новорожденного, поскольку сам же ее и производит в результате почкования из собственного ребра. Через месяц после рождения тела голова становится готовой для совместного проживания, племя устраивает Праздник Приобщения к Богу, голову сажают на плечи, и вот тогда только и является в мир полноценное существо, готовое воспринять идею Единого Бога.

Этим мы, евреи, и отличаемся от прочих — мы не только верим в единого Творца, но мы соединены с ним процессом Приобщения. У остальных племен, все еще верящих в сонмы нелепых богов, такого нет — подумать только, они сразу после рождения тела присоединяют к нему голову! Это противно воле Творца, да и непрактично в нашем жарком климате — возникают инфекции, голова приживается плохо, соображает туго. Взять хоть вождя гиптов, неплохой, вроде, начальник, и нас, евреев, не обижал, но ведь, если разобраться, дебил дебилом, а все почему — голову ему посадили на плечи через час после рождения, и инстинкты тут же закрепились.

— Мы пойдем вперед, — сказал я, не все еще вспомнив, но и тянуть время с ответом было ни к чему. — Если вождь гиптов послал войско, не миновать битвы. Если нам суждено погибнуть от голода и жажды, значит, на то воля Творца.

Хорошо сформулировал, верно? Особенно, если учесть почти полное отсутствие информации.

Насколько я мог понять, перекатив голову к спине, племя, которое шло со мной через пустыню, насчитывало около двух сотен существ, и я даже в мыслях не мог заставить себя называть своих единоплеменников людьми. Мало того — евреями. Но ведь, по сути, так и было. Мое племя первым на этой планете поняло, что Творец один. Мое племя в течение столетий жило в рабстве у другого племени. Мое племя подняло бунт и ушло в пустыню. И теперь я вел этих… ну, хорошо, буду говорить — людей. Буду даже говорить — евреев. Так удобнее, все равно придется писать для директора Рувинского отчет о проделанной работе, и, если я буду использовать слишком много непонятных терминов, меня просто не поймут.

А для вас сообщаю: на самом деле эти люди именовали себя «бзогстс», что означало «переходящие». Евреи, в общем.

Каждое утро, когда восходило голубое солнце, а коричневое заходило за горизонт, я поднимал свой народ на молитву. Арс, Грис и Физ, родоначальники, говорили текст, а я поправлял в тех местах, где обращение к Творцу казалось мне не очень почтительным. Ну, например, в первое же утро я обнаружил, что молитву начинают словами «Господь, ты должен нам, сынам твоим…» Что нам Господь должен? Нет, я понимаю, это чисто потребительское отношение: дети всегда считают, что родители им что-то должны. Раз уж родили, извольте заботиться. Но Творец, согласитесь, не просто родитель. И не нас одних он создал, а всю Вселенную, и хотя бы поэтому достоин большего уважения.

Так вот, в первое же утро мне пришлось невежливо прервать Гриса, произносившего молитву, и сказать:

— Отныне начало будет таким: «Слава тебе, Господи, царь всей Вселенной»…

Пришлось объяснять им, что такое Вселенная, но с этим я справился — все-таки в школе у меня по физике было девяносто баллов. Не уверен, конечно, что они поняли, но обращение к Творцу изменили и даже добавили от себя «и обоих солнц».

Мы двинулись на восток. То есть это я так говорю — на восток, на самом деле это мог быть и запад, потому что коричневое солнце за этот горизонт заходило, а голубое из-под него выползало. Но для того чтобы хоть как-то описать направление нашего движения, я назвал эту точку востоком, и да будет так.