Искатель. 1994. № 5

Парди Кен У.

— Это по-вашему бессмысленно, — возразил я. — Зато убийца так не считал. Я не могу сейчас сказать, зачем ему понадобилось убивать стольких людей. Но ведь зачем-то он это сделал!

— Может, вернемся в домик? — предложил Свенсон. — Я позвоню на «Дельфин» и скажу, чтоб нам прислали кого-нибудь на смену — за теми двумя нужен постоянный присмотр. Не знаю, как вы, а я продрог до костей.

— Я сам присмотрю за ними, — сказал я. — Мне надо еще кое-что обдумать.

— Да, но у вас не так много улик, чтобы построить убедительную версию.

Я мог бы ответить Свенсону, что улик у меня вообще кот наплакал и серьезной версии на них действительно не построишь. Однако я взял фонарь и отправился в лабораторию, где лежали мертвые. Я шагнул

во мрак ночи, который тут же сомкнулся у меня за спиной. Я шел туда скрепя сердце, ведь ни один здравомыслящий человек не дерзнул бы вернуться в то месго, где царят ужас и смерть. В этот склеп мог вернуться только тот, кто спрятал там нечто очень важное, зная, что это может однажды пригодиться. Меня влекла туда какая-то смутная догадка, и я решил, что по возвращении на «Дельфин» первым делом выясню, кто распорядился перенести тела погибших в лабораторию.

Изнутри стены лаборатории были сплошь заставлены рядами полок и шкафами с бутылками, пробирками, ретортами и прочей химической посудой. Все это я осмотрел лишь мельком. Вскоре в одном из углов, там, где лежали трупы, я, посветив фонариком, обнаружил: одна половица в том месте чуть выступала над остальными. Поперек ее лежали два обугленных скрюченных тела. Оттащив их в сторону, я приподнял конец половицы.

То, что я увидел под ней, навело меня на мысль, что кто-то, видимо, всерьез решил использовать лабораторию под склад, достойный любого супермаркета. Расстояние между полом и основанием домика было дюймов шесть, там были банки с консервированными супами, говядиной, овощами и фруктами — великолепный рацион, насыщенный всевозможными белками и витаминами. Здесь была даже маленькая сковородка и канистра керосина емкостью галлона на два. А рядом поблескивали выложенные в два ряда никелево-железистые элементы — всего штук сорок.

Вставив половицу на место, я вышел из лаборатории и вернулся на метеостанцию, где больше часа разбирал железные коробки, изучая их содержимое, но ничего интересного так и не обнаружил. Впрочем, кое-что я все же нашел — маленький зеленый металлический ящичек с круглой ручкой — диском настройки и одновременно выключателем, и двумя застекленными круговыми шкалами, но без делений и чисел. Сбоку в ящичке имелось отверстие.

Я повернул выключатель, и один циферблат — судя по всему, индикатор настройки — загорелся зеленым светом. Другой циферблат даже не мигнул. Я покрутил ручку настройки — все осталось без изменений. Этот аппарат, совершенно очевидно, реагировал на какой-то определенный радиосигнал. А отверстие сбоку, как я понял, служило входом для шнура от обычных наушников. Немногие в то время знали о существовании и предназначении подобных приборов, а мне однажды уже приходилось иметь дело с таким — это было транзисторное приводное устройство определения радиосигналов, передаваемых, например, поисково-спасательными приводными маяками, установленными на капсулах американских космических аппаратов и позволяющие поисковым группам определить точное местонахождение капсул, когда те приводняются в океане.

Но с какой стати такой прибор оказался на дрейфующей полярной станции «Зебра»? Выходит, история про установки контроля и слежения за сигналами пуска ракет с территории Сибири, которую я, сам-то мало в нее веря, поведал Свенсону и Хансену, оказалась правдой. Да, но в радиус действия этой пресловутой установки должно было попасть огромное воздушное пространство, а лежавшая передо мной игрушка не охватила бы и двадцатой части расстояния до Сибири.

Я перевел взгляд на портативный радиопередатчик и разрядившиеся никелево-железистые батарейки, столь скоро отслужившие свой срок. Судя по волновой шкале, передатчик был по-прежнему настроен на диапазон, в котором «Дельфин» принимал сигналы бедствия. Приглядевшись более внимательно к батарейкам, я заметил, что они соединены между собой и с передатчиком при помощи резиновых проводов с проволочным сердечником и плотными зубчатыми зажимами на концах,

обеспечивающими идеальный контакт с клеммами. Отсоединив два зажима, я включил фонарик и принялся рассматривать клеммы. На них виднелись едва различимые зазубрины от зажимов.

Затем я снова отправился в лабораторию, приподнял оторванную половицу и посветил фонариком. По меньшей мере у половины никелево-железистых батареек на клеммах имелись такие же характерные следы от зубчатых зажимов. Странное дело, но с виду эти батарейки казались совершенно новыми — похоже, ими никогда не пользовались. Некоторые из них были запрятаны слишком далеко, под соседние половицы, и, чтобы достать их, мне пришлось засунуть руку под пол почти до плеча. Когда я извлек две батарейки, то разглядел тускло поблескивающий предмет. Освободив еще две половицы, я обнаружил цилиндр дюймов тридцать в длину и шесть в диаметре с медным стопорным краном и манометром, стрелка которого стояла на отметке «максимум». Рядом с цилиндром лежал ящик с трафаретной надписью: «ШАРЫ-ЗОНДЫ». Баллон со сжатым водородом, аккумуляторные батареи, шары-зонды, тушенка и консервированные супы — словом, — великолепное ассорти, и подобрано оно было, очевидно, не случайно.

Я вернулся в жилой домик, где лежали двое раненых. Они по-прежнему чуть дышали. Впрочем, то же самое можно было сказать и обо мне — я промерз до костей. Малости отогревшись возле обогревателей, я взял фонарь и снова двинулся навстречу ветру, стуже и тьме.

За двадцать минут я раз двенадцать обошел вокруг станции, с каждым разом увеличивая радиус обхода на несколько ярдов. В общей сложности в поисках призрачных улик я, должно быть, отмахал никак не меньше мили, но ничего не нашел, только здорово обморозил лицо. В конце концов я решил не тратить времени понапрасну и повернул назад к жилому домику.

Я миновал метеостанцию и лабораторию и уже поравнялся с восточной стеной последнего пристанища полярников, как вдруг краем глаза уловил нечто необычное. Направив луч фонарика на стену, я обнаружил на ней ледяной нарост, образовавшийся в результате нескончаемого ледяного шторма. Большая часть покрывающей стену ледяной корки была однородного, грязно-белого цвета и на ощупь гладкой, словно отполированной, однако в некоторых местах под слоем льда проглядывали странные черные пятна, площадью чуть больше квадратного дюйма. Я было попробовал расчистить их руками, но не смог — они вмерзли в лед намертво. Тогда я пошел взглянуть на восточную стену метеостанции. На ней, как и на восточной стене лаборатории, никаких следов обледенения не было.

После недолгих поисков внутри метеостанции я нашел то, что мне было нужно, — молоток и отвертку. Вернувшись к восточной стене жилого домика, я отколол с помощью этих нехитрых инструментов кусок льда с черными пятнами, принёс его в домик и положил рядом с обогревателями. Минут через десять я извлек из образовавшейся лужицы обрывки обгоревшей бумаги. Еще одна загадка!

Окинув взором двух лежавших без сознания полярников и еще раз убедившись, что перенос на «Дельфин» их окончательно погубит, я снял телефонную трубку и попросил, чтобы меня сменили. Вскоре на смену мне пришли два матроса, и я отправился на «Дельфин».

VIII

В тот вечер на борту корабля царила необычная обстановка — тихая, унылая, чуть ли не траурная. Оно и понятно. Хотя операция по спасению уцелевших людей с «Зебры», можно сказать, прошла успешно, особых причин радоваться у моряков не было — погиб их товарищ, командир торпедного расчета лейтенант Миллз. Внизу, в столовой команды, не было слышно даже проигрывателя, молчал и музыкальный автомат. Корабль больше походил на огромный склеп.

Я нашел Хансена в его каюте. Он сидел на краю койки, даже не сняв меховых штанов. Лицо у него было непроницаемое и мрачное. Он молча наблюдал за тем, как я снимаю парку, отстегиваю кобуру, закрепленную у меня под мышкой, и прячу туда пистолет, который достал из кармана утепленных оленьим мехом штанов.