Искры в камине
Шрифт:
Вообще-то я не против того, чтобы время от времени совершать трудовые подвиги, но не знаю кому как, а мне это выбивание ковров – наказание, можно сказать, самое унизительное занятие. Во-первых, мне кажется, что это никак не мужское дело. Хотя, конечно, выматывает оно – будь здоров! Всю правую руку себе отмахал и мозоль набил на большом пальце.
Во-вторых – и это, наверное, главное, – шум приходится поднимать страшенный. Дом наш расположен буквой П, и когда стоишь посередине двора и лупишь изо всей силы – как велено! – по ковру, эхо раздается, как, должно быть, в горном
Тут еще как раз бабушки-старушки тянутся из молочного магазина. Ну идешь ты мимо – и ступай себе! Нет, поставит бидон на скамейку и начинает нахваливать: и какой вырос большой, незаметно как, и умный, и послушный, вот молодец, помощник маме! Да притом стараются горланить погромче, для того, конечно, чтобы я услышал их одобрение, вдохновился и начал трудиться еще усерднее. Называется моральное поощрение… Лучше бы проклинали, честное слово, не так стыдно было бы.
Но хуже всего – эти окна. Особенно три из них, три из нескольких сотен…
И вот колотит человек эти чертовы половики и начинает потихоньку злиться. Ну почему так бывает, ничего вроде бы зазорного нет в том, что ты делаешь, а все равно чувствуешь себя не в своей тарелке? Может, вся штука в публике? Может, и со всеми так? Конечно, кроме артистов – эти, скорее всего, обожают быть в центре внимания…
Нет, в какие-то моменты человеку, наверное, может быть безразлично или даже приятно, что на него смотрят. Например, выводит человек из гаража японский мотоцикл или, на худой конец, «Яву», «Чезет», надевает шлем, застегивает краги – смотрите на здоровье! Потом заводит мотор, фр-р-р – и нету его!
Или, скажем, раскалывает ребром ладони сразу три кирпича!
Или уж пусть играет он в настольный теннис и наказывает одного соперника за другим: следующий! следующий, кричит заведующий! следующий подстригаться!..
Но эти ковры…
Вот я специально обратил внимание: в девяти случаях из десяти, когда мужчина несет ковер или что-нибудь в этом роде, он старается ни с кем глазами не встречаться. Честное слово!
Ну может быть, в Средней Азии по-другому, не знаю, но в нашем городе я отвечаю за свои слова.
Под вечер я все же решил позвонить Валерке.
– Ты знаешь, – начал он сразу оправдываться, – я еще с ребятами не виделся. Ты звякни завтра в это же время, ага?
Похоже, ему было и впрямь неловко.
– Понимаешь, так получилось… Закрутился. То да се… Вчера не смог, хотел сегодня, а тут репетиция…
– Конечно, конечно… Вы уж там смотрите, не подкачайте в Уфе! Ладно, Валер… Ты больше не хлопочи, не надо… Не надо ничего.
– Почему это?
– Да так… Не знаю. Наверно, потому что Новый год – семейный праздник.
– А-а… Ну смотри. Дело хозяйское.
По телефону не очень-то разберешь, но мне показалось, что он вроде бы огорчился.
Ну
– Видишь ли, тут все не так просто оказалось… Надо еще один вариант попробовать… Может, я и позвоню… если у меня все получится. Хорошо?
– Ладно, – сказал добрый Топтыгин. – Надумаешь – звони. Понедельник, вторник… Но в среду будет уже поздно!
– Я понимаю.
– Если б моя квартира была, тогда другое дело, а так надо все заранее…
Нет, правда, пока встречаются такие люди, как Валерка, на свете еще можно кое-как жить.
Но в понедельник мне с Бабкиной поговорить не удалось. В понедельник в нашем классе случилось то, что было продолжением. А началось все на прошлой неделе, в четверг. Верников тогда сцепился в коридоре с Горшковым. Из-за чего – тогда я не знал, а видел все хорошо. Они вполголоса о чем-то говорили, а потом Верников толкнул Горшкова в грудь. Он пошел на Горшка в открытую, «буром попер», можно сказать. Он был в себе уверен. И со стороны казалось, что Горшок струхнул. Как-то съежился, выставил руки вперед и начал пятится.
Верников ринулся в атаку, но Горшок «нырнул», захватил его ноги под коленками, уперся головой в верниковский живот и сделал простой кувырок вперед.
Потом – еще кувырок!
Честное слово! Уж сколько я видел драк в кино и в жизни, сколько видел пособий по дзюдо и самбо, этого приема никто никогда не проводил и никто нигде не описывал… Такое мог выдумать только Горшок! По этой части он – гений!
Он вскочил на ноги и только посмеивался как ни в чем не бывало. А Верников еле поднялся и был весь мятый, красный, с заплаканными глазами, и кровь из носа капала – намял ему Горшок физиономию!
И когда он начал просить, чтобы ему кто-нибудь отряхнул спину, лично я отказался. И стыдно в этом признаваться, но если уж быть откровенным до конца: я даже злорадствовал.
Этот Верников с первого по шестой класс был самым хилым пацаном. Когда нас, бывало, выстраивали по росту, мы с ним оказывались рядом далеко на левом фланге, если это была шеренга, а если колонна – то почти в самом ее хвосте.
Был он к тому же страшным ехидиной, но это еще полбеды. А вот быть в нашей школе ябедой и стукачом – позорнее некуда.
И вот его сперва отучали ябедничать и жаловаться учительнице по всякому поводу. Перевоспитали. Быстро уразумел, что к чему. Но, как почти всегда бывает, клеймо все же так на нем и осталось. И впоследствии его уже били по инерции.
А в шестом классе он вдруг начал быстро расти и уже через год вытянулся так, что стал длиннее всех. Вдобавок выяснилось, что по секрету от окружающих он «качал» мускулатуру. И хотя уже добился больших успехов, но занятий не прекращает и по сей день. Например, в школе он постоянно жмет кистевой эспандер, не расстается с ним, как Житько со жвачкой. Даже на уроке тискает в кармане резиновый бублик. А уж дома…