Искры
Шрифт:
Я заканчиваю, товарищи, словами нашего учителя Карла Маркса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Нам надо соединиться для борьбы за свои права в одну революционную рабочую семью. Придет время, когда мы не в балке и не ночью, а на улицах города и днем будем с красными знаменами и песнями встречать этот свой праздник, и не луна будет светить нам, как сейчас, а солнце яркое — солнце свободы, счастья и братства всего трудового люда! Да здравствует Первое мая — предвестник грядущей русской демократической революции, товарищи!
Люди зашевелились, лица их просветлели, дядя Василь прослезился
То было пробуждение.
У Леона было такое чувство, как если бы его подняли высоко-высоко над землей и он по-настоящему увидел, что такое мир, как он устроен и почему простому человеку плохо живется. И в груди его ключом забила непочатая сила. Вот она, дорога к правде, дорога к избавлению от атаманов, от загорулькиных и шуховых: борьба! Беспощадная, классовая борьба! «Вот он, зять у меня какой! Эх, кабы мне такую голову! — думал он о Чургине и успокаивал себя: — Ничего, я все запомню, что они говорят с Лукой Матвеичем и что мы читали. Все это мне пригодится».
У Недайвоза были свои думы. Для него все казалось здесь необычным и непонятным, и он дивился, как это его пригласили сюда. И странно: он, кого боялись даже штейгер и Стародуб, он, никогда не робевший, свысока смотревший на все окружающее, — он вдруг сейчас почувствовал себя таким робким и маленьким, что ему даже неловко стало перед самим собой. Вот Чургин, казалось бы, рассказал о том, что все хорошо знали. А между тем после его слов шахтеры как бы преобразились. Значит, Чургин — сила и не простые слова он говорит.
— Слыхал, Иван Филиппыч, как надо бороться? — спросил у него Леон. — Всем надо подыматься. Свержение всем угнетателям надо делать. А ты с обушком на конторщиков кинулся.
Недайвоз опустил голову и ничего не ответил.
Лука Матвеич снял фуражку, провел рукой по большой лысой голове и повел беседу о значении праздника международной пролетарской солидарности и о задачах революционного движения в России.
Леон вернулся домой раньше Чургиных. Возле казармы он заметил человека и услышал знакомый голос:
— Это ж беда, как вы долго там, на крестинах своих, засиделись.
Это был Игнат Сысоич. Он обнял Леона, поцеловал три раза и ощупал его.
— Ну, сынок, что тут случилось с тобой? Ничего, бог миловал? А то нам Егор такого наговорил, что, я думал, и в живых тебя не застану.
— Что было, то прошло.
— Ну, хорошо, что цел остался. Я давно собирался к вам, да кончал работу. А ты, сынок, похудел и здорово. Значит, плохи дела были? — сказал Игнат Сысоич, всматриваясь в лицо Леона. Потом, хитровато сощурясь, спросил, кого крестили и скоро ли придут Чургины.
Леон сделал ему знак, чтобы не очень распускал язык.
— А тут у одного девочка намедни родилась. Делать нечего, вот и пошли. Сидят, гуляют еще, — сказал он громко.
— Так-так. А ты ушел? Ну, да твое дело молодое, — хитровато подмигнул Игнат Сысоич. — А я спросил у соседки, где вы, а она говорит: «На крестинах у каких-то». Та-ак. Значит, девочка? — опять спросил он и шепнул над ухом: — А за этих «девочек» в Сибирь не того?
— Ничего… Как там в хуторе? Сапог много понаделали?
— Наделали,
— Так что дела и мои никудышние. Не идет она в руку нам, удача, — с обидой выкладывал он свои жалобы. — Теперь на Егоровой земле посеял две десятины пшенички да десятинку ячменя — больше не поднял. А далеко на этом уедешь? Лошади да курам урожая нехватит. Ермолаич вон бился всю жизнь с таким хозяйством, а ныне, на старости лет, бросил все и работает теперь в Югоринске на заводе. Я ж это и приехал: посмотрю — думка была с матерью — как он там, да может и нам подаваться из хутора надо от такой житухи. Кобыла еще добрая, возчиком заделаюсь на старости. А Настя поступит на шахту или еще как. Замуж не хочет. Федьку со службы ожидать будет.
— Он пишет? Где он? — опросил Леон, чтобы отвлечь отца от невеселых мыслей.
— Прописал недавно, что марширует с ружьем да соловья-пташечку учится петь. На Кавказ угнали.
— А Яшка не приезжал? Говорят, он совсем городским заделался?
— Ха! «Городским», — усмехнулся Игнат Сысоич. — Помещиком он настоящим стал! Его теперь голой рукой не бери, сынок. У отца десять тысяч денег загреб, выхлопотал земли, должно, половину области и подался в степь. Десять тысяч! Шутка ли, а? И это ж не все капиталы Нефедовы. Вот какой он, 3агорулька, оказался. Мы со Степаном уже толковали, — он понизил голос: — столько добра спалили, а он мельницу поставил водяную. Видал? А Яшке Аксюта помогла, с Суховеровым познакомила. И, скажи, какая у него совесть, у Яшки того: в дом к Аксютке забрался и к самому полковнику. Какие только глаза надо иметь!
Леону хотелось подробнее узнать об Алене, о ее жизни, но спрашивать у отца было неловко.
Некоторое время оба молчали. Игнат Сысоич, как бы вспомнив, сказал:
— Алена поклон велела передавать. Переполошилась тоже было поначалу и вот прислала, должно по домашности кое-что, — указал Игнат Сысоич на большой узел, лежавший на лавке.
Леон потрогал узел руками:
— Ого! А не говорила, как она там? Надумала сюда ехать?
— У той девки все расплановано, как у землемера. Велела сказать, скоро совсем прибудет, вроде на ярмарок. А меня уже и на свадьбу приглашала. Да постой, письмо где-то ее! — зашарил Игнат Сысоич по карманам и, найдя, отдал Леону письмо. — Это не девка, а бритва. Режет отцу свое, и все ей нипочем! Боюсь, не возьмет он ее на ярмарок. Тот, хитрый, носом чует беду.
Леон вскрыл письмо и попытался читать его при лунном свете, но письмо было написано карандашом, и невозможно было ничего разобрать.
— Ну, да теперь я знаю, о чем тут, — вслух промолвил он и задумался.
«Завтра переселюсь на квартиру. Нет, сначала попрошу хозяйку все побелить, окна помыть, чтоб меньше хлопот было. Потом кровать, стол и стулья надо перевезти. Цветов купить, от них красивей в квартире будет», — намечал он в уме, что надо сделать к приезду Алены.
Мимо казармы часто проходили шахтеры, через раскрытые окна из холостяцкой половины доносился шум, споры играющих в карты.