Искры
Шрифт:
— Я не знаю, как вас… Но ведь я ничего, барышня! Я ж только так, глянуть зашел, для порядка! — смущенно пролепетал он и невольно опустил руки к лампасам, как будто перед ним стоял сам полковник.
Но на Нефеда Мироныча слова Оксаны не подействовали. Он хмуро посмотрел на нее, на ее белое маркизетовое платье, на модные шевровые туфли с пряжками и потом строго глянул на Яшку. Тот стоял, как купец, в тройке, с бронзовой цепочкой на жилете — прямой, красивый и дерзкий. И Нефед Мироныч подумал: «Ловкий, шельма, любой девке голову закружит. А это и есть та вертихвостка благородная? Вишь, какая на язык?» — подумал, а
— Яшка, Алена, сейчас же домой! Там распытаемся. А тебе, барышня…
— Не тебе, а «вам», — поправила Оксана.
— Не велика шишка, знаем чья. А тебе…
Но Яшка не дал ему сказать:
— Идите домой, батя. Не срамите себя и нас с Аленкой, раз не умеете обращаться с образованными людьми.
Этого Нефед Мироныч не мог снести. Расставив ноги, он зычно процедил сквозь зубы:
— A-а, паршивец, так-то ты с отцом, значит? Отца учить, как обращаться со всякими…
— Замолчите! — на всю хату крикнул Яшка, так что девчата испуганно переглянулись: не свет ли перевернулся, что сын так разговаривает с отцом?
— Пойдем, кум! Ну и за каким лешим нас занесло сюда, дураков старых? — поспешил вмешаться Калина. — Это ж наши казачата веселятся, и управляет ими твой сын. Пошли, пошли! — Он потащил Нефеда Мироныча за рукав к двери.
— Ну, придешь ты у меня домой, — вращая белками, грозился Нефед Мироныч, — мы с тобой погутарим, бродяга!
Яшка заложил руки назад и, как бык, наклонив вихрастую голову, двинулся на отца. Лицо его, с черными усиками, побледнело, в темных глазах сверкали злые огоньки, на лакированных сапогах, на бронзовой цепочке вспыхивали блики, белая рубаха была полурасстегнута, шаг — крупный, уверенный. И в этом блеске наряда его, в тяжелой, смелой поступи было что-то значительное, привлекательное и страшное.
Все расступились перед ним, и каждый ждал, что произойдет. Но атаман решительно дернул за руку опешившего кума, и оба скрылись за дверью.
Федька, взяв гармошку, тихо сказал Леону:
— Вот он, настоящий Яшка! И это он — молодой. А как оперится? — И заиграл плясовую, весело подмигнув Насте.
Та улыбнулась и пошла по комнате, отбивая чечетку.
Долго продолжалась вечеринка. Когда расходились по домам, Яшка провожал Оксану. Он был хмур и молчалив и со стыда готов был отречься от отца.
— Это вы всегда так с отцом разговариваете, Яков? — спросила Оксана.
— Нет. А что?
— Нехорошо. Тем более при посторонних людях.
Яшка пожал плечами и сказал тихим, искренним голосом:
— Он оскорбил вас, а это все одно, что мне дать пощечину. Скажу по правде, Оксана: я хотел ударить его. Доведись нам еще так говорить, мы подеремся. Вы слышали мои слова в саду возле речки. Как хотите думайте обо мне, но вы мне дороже родного отца, Оксана, и нравлюсь я вам или нет, а без вас мне жизнь — не жизнь.
Оксане хотелось сказать, что она не думала об этом и думать не будет, но у Яшки было такое мрачное настроение, что она боялась, как бы он не наговорил ей дерзостей. И она промолчала.
Яшка понял это по-своему и продолжал:
— Вам сейчас мои слова, может, не по душе придутся, но мне нечего таить от вас. В следующий раз вы меня тут не застанете.
— Не застану? — удивилась Оксана. — Куда же вы денетесь?
— Я
— В чем же именно?
— Во всем: в хозяйственных делах, в любви даже.
— В любви? — с усмешкой спросила Оксана.
— Да. Вот к примеру… — Яшка хотел сказать: «Вы нравитесь мне, но отец не разрешит мне жениться на вас», но сказал: — Вон, к примеру, идут впереди нас Аленка с Левкой и воркуют, как голубки. А того не понимают, что пожениться с Левкой отец ей не позволит. Ну, а какое ему дело, спрашивается? Казацкая кровь размешается? Капитала у Левки нету? Подумаешь, велика беда!
— Значит, вы бунтовать вздумали против отцовских порядков? Однако вы смелый, Яков, — заметила Оксана.
— Будешь смелым, коли они, эти порядки, никакого разворота не дают. Я так смотрю на жизнь: ты делай что хочешь, а мне не мешай. Может, я зайцев буду стрелять и в Москву отправлять — это никого не касается. Каждый должен быть волен делать то, что ему любо. Вот и сегодня. Ну, зачем атаман и отец явились? Показать свою власть и разогнать нас по хатам? А какое им дело? Не хочу я, чтобы атаман и старики совали нос в мои дела, — со злобой сказал Яшка и, помолчав, как бы подбирая слова, продолжал: — Вот почему я такой, и «бунтую», как вы сказали. Не могу, не хочу так жить, и все одно добьюсь своего, как бы отец ни крутил. Он открутил свое.
— Яшка на жизнь жалуется, — тихо сказала Алена Леону, и они остановились. — И что он за парень, не пойму я его!
К ним подошли Яшка и Оксана.
— Что ты все наговариваешь Аксюте? Все уши, должно, прожужжал, — шутливо обратилась к нему Алена.
— Я говорил, что отец не разрешит вам пожениться, — прямо и резко ответил Яшка.
Оксана смутилась, ей казалось неудобным говорить об этом, но Алена переглянулась с Леоном и, нимало не теряясь, бойко ответила:
— А мы у него и спрашиваться не будем!
Яшка похлопал Алену по плечу и сказал, обращаясь к Оксане:
— Слыхали? Не каждая на такое решится.
Оксана ничего не ответила, но про себя подумала: «Сильные люди, — что брат, что сестра».
На другой день святили яблоки. Кольцом обступив церковь, в ограде толпились хуторяне, ожидая выхода отца Акима. На земле на белых платках лежали краснобокие яблоки, стояли стаканы и блюдечки с медом. От нечего делать бабы делились новостями, встревоженно слушали рассказ попадьи о том, как ведьма, обернувшись снопом и посвистывая, заворожила гусака и утащила в свое логово, как гонялась за батюшкиным работником, норовя утопить его в плесе. Бабы сокрушенно качали головами, расспрашивали, какого именно гусака заманила ведьма, называли приметы своих гусей, и каждая обещалась сегодня же всю свою птицу покропить крещенской водой, а некоторые просили матушку, чтобы отец Аким устроил обход и сам покропил каждый птичник, а заодно хлевы и базы — на грех ведьма доберется и до скотины.