Искры
Шрифт:
— Ну, хватит, люди кругом, — глухо проговорил Игнат Сысоич, когда вышли на улицу.
Он шел торопливо, ссутулившись, опустив голову, точно ему было стыдно. Марья кончиком косынки то и дело касалась опухших глаз, в который раз объясняя Леону, как найти Чургиных.
— Прямо от станции — степом и степом. Она по левую руку будет, шахта.
Редкие в этот утренний час хуторяне, здороваясь, останавливались и долго смотрели вслед семье Дороховых. По пути к провожающим присоединилось несколько товарищей Леона.
Леон шел, устремив взгляд вперед, почти не замечая встречных, и словно во мгле проходили стороной люди,
Когда проходили мимо сгоревшего ветряка, Леон переглянулся с отцом, и оба потупили взгляды. Федька распустил мех гармошки и заиграл.
Игнат Сысоич сперва молчал, потом, как бы вспомнив что-то, сказал:
— Брось, Федя!
Но гармошка уже наполнила степь тягучей, стонущей песней, и от нее, от слез матери горло сводило спазмой.
Леон поспешил проститься с матерью и крупно зашагал к лесу.
Скучно и сиротливо было в степи. Как ненужный старый ток, заросла она, опустела, и лишь кусты перекати-поле все убегали куда-то к затуманенным горизонтам, по-заячьи прыгая за ветром.
Не парили теперь в голубой выси легкокрылые жаворонки, не пели они больше нескончаемых своих песен. Одни грачи-старожилы низко пролетали над землей, высматривая, где бы чем-нибудь покормиться, и наполняли степь тоскливым и хриплым карканьем.
Зло шумел осенний ветер в перелесках. Дунет на листья и вихрем несет их в воздухе, разбрасывая по балкам, дорогам. Только с лесом еще не мог справиться. Налетит на него стремительным порывом, тряхнет крайние вековые дубы и затихнет, обессиленный.
Неласково смотрело из-за облаков неяркое солнце.
Все дальше и дальше в степь уходил Леон с товарищами, все слабее доносились стонущие голоса гармошки, а Марья все шла и шла по дороге, все утирала косынкой слезы, чтобы хоть спину, хоть пятнышко родимое еще разок увидеть. Казалось, будто сердце ее материнское уносили в черный, сумрачный лес, а в груди только отзвук его остался — мучительный, ненужный.
У леса Игнат Сысоич связал сундучок и котомку, отдал Леону и, трижды поцеловав его, пошел обратно. Попрощались и ребята.
Леон медленно вошел в лес.
Высокой, длинной стеной выстроились перед ним старики-дубы вдоль просеки, угрюмые, могущественные. Обокрал их ветер, раздел до самой коры, и притихли, зажурились дубы, широко раскинув голые ветви и печально поскрипывая. Лишь верхушки их еще жили и кивали зелеными кудрями, как бы приветствуя нежданного путника.
Молчал лес, замер, словно думам человеческим не хотел мешать. Только листья все шуршали и золотистыми бабочками порхали из-под ног и, отлетев в сторону, мягко ложились на землю.
Но вот хмурые тучи раздвинулись, из-за них выглянуло солнце — и засверкал лес янтарной бахромой молоди, зарделись огненные узоры на кленах и заиграли, затрепетали на них солнечные блики.
Оглянулся Леон и никого не увидел. Одна сорока, нахохлившись, бесприютно сидела невдалеке на высоком голом ясене.
Часть
Глава первая
На краю леса, в тени старых ветвистых дубов, сиротливо приютилось небольшое бревенчатое здание — станция Донецкая. Невзрачная и неуютная, была она одной из сотен ей подобных, хотя стояла на важнейшей магистрали страны, и лишь мягкая кундрючевская вода прославила ее среди машинистов, да у охотников она всегда вызывала упоительные воспоминания об удачной охоте на лесного зверя.
Водонапорная башня, как пожарная каланча, возвышавшаяся над лесом, беленький домик с палисадником да две-три почернелые хибарки станционных рабочих — вот и все хозяйство Донецкой.
Скучно и безлюдно было на станции. По путям, лакомясь выброшенными из вагонов крошками, беспечно разгуливали гуси, цесарки; на перроне, топчась возле хлебной корки, озабоченно сзывал кур белый грузный петух; у входа свиньи безнаказанно подрывали корни деревьев, фундамент, и здесь приезжему человеку ночью немудрено было ногу сломать. Только редкие поезда да шумливые приказчики возле купеческих ссыпок, споря с хлеборобами, и нарушали эту дрему, но ненадолго. Пройдет поезд, разъедутся хлеборобы — и снова на станции тишина. Проводит начальник поезд и уйдет в свой беленький домик с палисадником помогать молодой жене по хозяйству, а сторожу опять прикажет водворить восвояси птицу и почистить колокол. Сторож, низенький хромоногий старичок с серьгой в левом ухе, ругал кур, гусей, тертым кирпичом чистил и без того блестевший колокол, но лишь начальник скрывался с глаз, уходил в свою землянку, что была напротив станции, и принимался за домашние дела.
Лишь один телеграфист, молодой человек с длинной конопатой шеей, всегда оставался на своем посту. Взяв гитару с большим красным бантом, он усаживался на окне, до земли свесив большую ногу, и тенорком распевал романсы собственного сочинения.
В таком положении и застал его Леон. Закрыв глаза и запрокинув голову, телеграфист отчаянно ударял по струнам и с наслаждением напевал:
Наша жизнь на земле так коротка… Ты ведь знаешь, что ждет впереди. Ах, сожги меня страстью, красотка, Приласкай на лебяжьей груди.Леон с любопытством глянул на большую с синими кантами фуражку его, на конопатое длинное лицо с белесыми бровями и снял с плеч сундук. «Ну и лебедь!» — подумал он и почтительно спросил:
— Вы не знаете, когда на Черкасск будет «дешевка»?
Телеграфист, словно автоматическая кукла, открыл бесцветные глаза, презрительно посмотрел на хуторского парня и, откинув голову, продолжал, ничего не ответив:
Наша жизнь так хитра, шаловлива. Ты ведь знаешь: любить — это асе. Ах, красотка, что б в жизни ни было, Мы с тобою…