Искры
Шрифт:
— Леон, неужели ты до сих пор не видишь, что делается вокруг тебя? Не чувствуешь звериной хватки этих нефедов разных, василь семенычей и кто там еще с ними? Ну, пусть отец твой, Ермолаич, Степан не решаются пойти на неизбежное — это люди пожилые, им трудно оторваться от своей хаты, семьи. Но ведь тебе только двадцать два года. Тебе уже два раза жениться надо было, а ты не можешь этого сделать, потому что тебе нечем будет кормить жену и детей.
Леон молчал, низко опустив голову. Состояние у него было такое, точно его стыдили за непростительную оплошность, а ему нечего было сказать в оправдание.
Чургин
— Их с отцом и парой быков с места не стянешь, — нарушил тишину Ермолаич. — Они из гроба и то будут выглядывать: а не прикатился ли к ним золотой колобок?
Степан, подперев плечом двери, с сожалением поглядывал то на Леона, то на Игната Сысоича, и у нею самого переполнялась чаша терпения. «Ну, чем моя жизнь лучше их жизни? Им Нефадей дал зерно под проценты, а мне — тридцать целковых. Стало быть, казацтво тут ни при чем? — рассуждал он и заключил: — Богатство — вот сила жизни!» И уже не робко, а с какой-то озлобленностью спросил Чургина:
— Скажи, Илья Гаврилович, ты человек бывалый, тебе видней там: какая сила управляет жизнью? Вот я. И казак и земля есть. Так почему я бедный, а Нефадей — богатый? Не бог же ему мешки в амбар кладет и скотину на баз сгоняет?
— Нет, не бог, — серьезно ответил Чургин. — Управляет жизнью та же сила, которая наполняет зерном амбары Загорулькина: капитал и власть.
— Так какая ж она правильность тогда на земле есть, как одному — в три горла этого капиталу, а другому — ни ломаного гроша? — крикнул от двери Степан так громко, что Игнат Сысоич даже опасливо скосил глаза на окна: не слушает ли там кто?
— В том-то и беда, Степан Артемыч, что никакой правильности на земле нет.
— А царь куда глядит? — спросил Игнат Сысоич.
Чургин улыбнулся:
— А это уж я не знаю, папаша. Вот если бы вы со Степаном да Ермолаичем сидели там, в правительстве, вы смотрели бы за тем, чтобы трудовому народу легко и хорошо жилось. А царь — что же? Он самый крупный помещик в России.
В хате воцарилась тишина, и каждый погрузился в свои думы. Правильные, смелые слова молвил Чургин. Но что же делать и где искать счастья? Негде. Нет в этой жизни счастья простому человеку, и его негде искать. И не стоят искать. Такова судьба. «А какая разница, где жить: тут, на хуторе, где жили и умирали наши деды, в городе, среди чужих людей, или в шахте, где и света божьего не увидишь?» — подумал Леон и тяжко вздохнул.
Чургин, поднявшись из-за стола, опять зашагал по комнате. Одна рука его была заложена в карман, а другой он играл кистями пояса. Черная сатиновая рубашка немного выглядывала из-под пиджака, брюки были заправлены в сапоги. Вдруг он, оправляя рубашку, провел руками под поясом и, спрятав их под пиджаком, сзади, решительно сказал, обращаясь к Леону:
— Вот что, брат, я тебе посоветую: бросай ты этот Загорулькин закут. Ты человек молодой, и не тебе киснуть в этой Кундрючевке. Ничего ты тут не дождешься и не высидишь. Уходи отсюда. На шахту. Все равно жизнь тебя выживет. На шахте же ты станешь человеком.
Леон молчал. Нечего ему было возразить зятю, но и согласиться с его предложением он не мог, не хотел. Здесь он родился.
…Разошлись за полночь. Никогда Леон не чувствовал себя так беспокойно, как в эту ночь.
Он лежал рядом с Ермолаичем на полсти возле печки. Заложив руки под голову, смотрел в темень, и в ушах его все еще стоял решительный, твердый голос зятя: «Уходи отсюда». Но куда же ему уходить из собственной хаты, от родных, от земли? «На шахту». Хорошо говорить Чургину: он не последний человек на шахте. А ему, Леону, как раз последним там быть и придется.
Долго не мог уснуть Леон. Он слышал, как мать часто будила отца, шепотом выговаривала ему:
— Это ж срамота! Сысоич, как расхрапелся! Илюшу разбудишь. Повернись.
И еще одно удерживало Леона в хуторе: Алена. С детства они росли на глазах друг у друга, и Леон в уме спрашивал: «Как же так — уехать, бросить и все кончить?» А какой-то голос шептал: «У нее хорошее приданое. На худой конец, если отец ничего не даст, она раздобудет денег у матери, у Яшки, и — кто знает! — быть может, и ты забудешь горе и выбьешься в люди тут, в хуторе».
Утром следующего дня Чургин уехал. Леон так ничего и не сказал ему о своих намерениях.
Глава девятая
Дыхание осени с каждым днем чувствовалось все больше. Желтели в садах деревья, собирались в степи птицы и готовились к отлету в теплые края, опустели гусиные стойла на речке, и на их месте белел лишь пух. Только на левадах было еще людно: хуторяне копали картошку, собирали терн, бродили в воде, серпами валили камыш и раскладывали его на берегу, а чуть смеркалось — на себе волокли его в хутор, и кундрючевские улицы наполнялись мерным шелестом.
Ребятишки за спинами хуторянок выдергивали из связок длинные тростины, седлали их верхом и бегали по дороге, пыля темнорыжими камышовыми макушками.
В старой клуне за амбаром Марья вязала лук. Выбирая хвостатые луковицы, она искусно переплетала их осокой, потом добавляла новые и, сделав венок, складывала в стороне.
Игнат Сысоич хотел ей помочь. Подойдя к клуне, он остановился. Мелодичным, мягким голосом Марья пела старинную песню:
Ой, да из-за леса, из-за туч вылетали гуси, Ой, да то не гуси были и не серы, То лета молодые мои возлетели. Да прошли лета мои, прошли — пролетели, Ой, да пролетели и больше не вернутся. Да седлайте ж, братья, кони вороные, Ой, да догоните, заверните лета молодые…Игнату Сысоичу немного взгрустнулось. Вспомнились далекие годы, нужда, тяжкая батрацкая работа по соседним хуторам. И темные, безрадостные дни молодости проплыли в памяти недружной, горькой чередой. Игнат Сысоич смахнул слезу. Обидно было, что так скоро наступает старость и так мало утешений досталось ему в жизни. Медленно войдя в клуню, он сел рядом с Марьей и молча стал вязать лук.
— Брось, мать, ну ее к родимцу, песню эту; за душу берет, — попросил он.
Марья перестала петь, сказала с грустью в голосе: