Искры
Шрифт:
— Спасибо, мамочка. Ты ни с кем не говорила о Леве? Он уже сам начал искать работу.
— Напрасно. Надо пока развлекаться, молодой человек, — с улыбкой обратилась Ульяна Владимировна к Леону и протянула ему руку. — Вокруг так много для вас интересного. Ведь вы впервые в городе, все для вас ново.
Леон неловко пожал руку и не знал, что ответить. На уме у него было: «Барыня — барыня ты и есть, и не тебе понять нашу душу». Но он не мог так ответить, потому что Ульяна Владимировна воспитала его сестру.
Обед
Оксана внешне была весела и разговаривала с братом, но Леон тоже находился в мрачном настроении и отвечал ей неохотно.
Скоро за столом воцарилось тягостное молчание. Ульяна Владимировна видела, что между Оксаной и Овсянниковым что-то произошло, и бросала на свою воспитанницу укоризненные взгляды.
Наконец, отказавшись от сладкого, Овсянников вышел из-за стола и направился на веранду курить, пригласив с собой и Леона.
Некоторое время они стояли молча, курили. Леон не понимал, почему Овсянников обиделся на сестру и на Ульяну Владимировну, и осторожно сказал:
— Вы сердитый, видать. Или музыка была такая?
Овсянников сумрачно посмотрел на него, выпустил дым изо рта и спросил:
— Зачем вы приехали сюда, Леон? Вы из станицы?
— Из хутора. Приехал на работу устраиваться.
— Разочаруетесь быстро. Город для вашего брата — еще большая нищета. А может быть, гибель, тюрьма.
«Опять про тюрьму. Помешался он, что ли, на ней?» — подумал Леон.
— А вы сидели в ней, что другой раз так говорите?
— Готовлюсь к этому.
— За какие же это дела?
— Дел пока никаких у меня нет, а посадить могут. Например, за непочтительные по отношению к власти разговоры, за оскорбление величества. Вы царя почитаете?
— Признаться, не думал про него никогда. А он что — некрасивый? — спросил Леон как будто простовато.
— О, да вы не лыком шиты! — понял Овсянников. — Знаете что, Леон? Убегайте отсюда, пока не поздно. Тут одна гниль в мундирах. Вас загонят в ночлежку или сделают подлецом, лакеем.
Он бросил окурок и вернулся в гостиную, а Леон пожал плечами, подумал: «Несет такое, что и впрямь в Сибири очутится».
Были уже сумерки. Огромные тучи распались на облачка, и между ними проступили озерки чистого вечернего неба. На них, как светлячки, зажигались звезды.
Леон стоял на веранде, прислонясь к деревянной решетке, и смотрел, как далеко на горизонте догорал еще один день. Сколько раз в своей жизни он с грустью провожал такие же безрадостные, хмурые дни и с надеждой встречал новое утро! Но каждый новый день был не лучше прежнего.
С болью, с великой обидой думал Леон о своем будущем и видел: ничего ему не сулит и жизнь в городе. «Почему, — думал он, — купцы, приказчики, дворники и даже эта
В гостиной шел горячий спор. Ульяна Владимировна убеждала Овсянникова, что студенты резки бывают на слова, только когда учатся, а получив диплом, устраиваются на хорошую должность и превращаются в таких же верноподданных чиновников, как их отцы.
Овсянников не впервые спорил с Ульяной Владимировной на эту тему, и всегда каждый из них оставался при своем мнении. Но сегодня он был злой и решил поиздеваться над классной дамой.
— Неубедительно и, как бы это мягче сказать, слишком вульгарно то, что вы говорите, Ульяна Владимировна, — возражал он, шагая по комнате. — Почему вы ставите на одну доску все студенчество всех университетов, всех классов общества? А демократическая его часть, революционная в самом настоящем смысле слова?
— Например?
— Ну, я назову хотя бы Александра Ульянова.
Удар был нанесен метко. Классная дама на минуту оторопела, бледное лицо ее вспыхнуло румянцем, близорукие глаза сощурились, и от них к вискам протянулась паутина мелких морщинок.
— Ульянов покушался на жизнь государя и за это повешен, — еле сдерживаясь, проговорила она сдавленным голосом. — Быть может, вы еще скажете о Стеньке Разине, Пугачеве?
— Они не были студентами, а Ульянов был, — нашелся Овсянников. — И вы напрасно сердитесь, Ульяна Владимировна. Это признак того, что у вас иссякли доводы.
— Ну, конечно, конечно! Где уж мне угнаться за вами! Напрасно только вы забываете, до чего могут довести такие разговоры.
— До тюрьмы, вы хотите сказать? — подхватил Овсянников и подмигнул Леону. — Подлинно революционные люди, начиная с декабристов, шли на виселицу за свои идеи и… продолжали стрелять в царей.
Ульяна Владимировна сидела в кресле, как на иголках, и готова была встать и уйти к себе. Но надо было что-то ответить Овсянникову, и она сказала с ядовитой насмешкой:
— Вы, очевидно, причисляете себя к людям этих идей! Вы на них не похожи.
Овсянников рассмеялся.
— Переходить в теоретическом споре на личности — обычная манера у женщин. Впрочем, если хотите, я могу изложить некоторые свои взгляды на…
— Нет уж, увольте! И вообще, хватит с меня таких разговоров.
Оксана сидела на диване, читала книжку и не принимала участия в споре. Она знала, что Овсянников обычно больше резонерствует и спорит не потому, что защищает какие-то взгляды, а просто из желания блеснуть своим вольнодумством.
— Печально, Виталий. Я была о вас лучшего мнения, — после долгой паузы сказала Ульяна Владимировна.