Искры

Соколов Михаил

Глава вторая

1

К вечеру жара спала, но каменные изгороди еще не остыли, и от них шел горячий воздух.

В палисадниках девчата поливали грядки с гвоздиками, с мальвами, и от этого в воздухе стояли пряные запахи.

По широкой нижней улице Кундрючевки устало шли коровы, меж ними бегали и мычали телята, иные, найдя мать, раскорячась, жадно высасывали молоко. Бабы гонялись за ними с хворостинами в руках, тащили непокорных за ошейники, ругали пастухов за то, что слишком рано пригнали стадо. И от

бабьих голосов, от рева коров и телят на улице было как на базаре, а пыль стояла в воздухе и не рассеивалась.

Дороховы, управившись с делами, повечеряли и вышли посидеть на завалинке под хатой.

Из-за тополей панского сада вставала красная луна. От хат, от деревьев через улицы протянулись длинные тени. От этого улицы казались широкими, дворы как бы раздались и отделились друг от друга, и хутору, казалось, не было ни конца ни краю. Отовсюду со дворов доносились голоса хозяек, негромкое мычанье коров.

Игнат Сысоич еще перед заходом солнца уехал на ток, приказав Леону и Насте не загуливаться: завтра начиналась косовина. Но сегодня было воскресенье, и Федька Максимов решил устроить гулянку на славу.

Велев приятелям собираться на гребле, он на всякий случай зашел за Леоном и увидел: Дороховы кружком сидели возле матери на завалинке и лузгали семечки.

— Левка, ну что это? Уговорились же! А они расселись, как все одно в гостях! — с горечью воскликнул Федька, едва распахнув скрипучую калитку.

Он был мал ростом и очень полный, но короткие ноги его двигались с такой проворностью и так мягко, как будто он не холил, а танцевал. Поставив на землю гармошку, он присел на завалинку, вытер потный лоб и облегченно вздохнул:

— Умаялся.

— Вот так-то лучше, сынок! Отдохни с нами, а тогда все и пойдете. Ты ж пойдешь, Аксюта? — спросила Марья.

Федька всполошился, он забыл, что приехала Оксана. Повернувшись к ней, он изобразил на лице величайшее удивление и спросил:

— Аксюта? Когда же вы приехали? Здравствуйте вам!

Оксана и Настя засмеялись.

— Вчера спрашивал об этом — и сегодня. Дырявая у тебя память, парень! — попеняла Настя. — Сыграй-ка нам что-нибудь. Оксана тоже петь ой как горазда.

— Уж это ты зря, — смущенно ответил Федька. — Память у меня, как у тещи. А сыграть — не пахать. Какую песню? Или веселую?

Леон примостился на хромоногом табурете. Молча отдал семечки матери, взял гармошку и, пока Федька торговался с Настей, что играть, начал старинную казачью песню.

Марья по-молодому, с высокой ноты взяла:

Светит месяц, а он все с вечера, А он все с вечера…

Настя низким, грудным голосом подхватила:

Ай-да с вечера он да с синего, Ай-да до белой зари…

Леон, наставив ухо, прислушиваясь к звукам гармошки, играл не спеша, мягко делая переходы, и Оксана заметила, что брат ее обладает незаурядным даром музыканта, а матери, судя по голосу, непосвященный человек

мог бы дать в два раза меньше лет, чем ей было. «Вот они люди какие!» — с удовлетворением подумала она и присоединилась к семейному хору:

Ох, белая зорюшка, она занималась, Ой да занималася. Занималася она да истухалась, Ой да истухалася.

Федька слушал звенящий, сильный и уверенный голос Оксаны, смотрел украдкой на ее блестящие, смеющиеся глаза, на вспыхивающие, как снег на лунном свету, мелкие зубы, и душа его наполнялась чувством искренней радости за Дороховых. «Что работать, что песни играть — на все мастера», — подумал он и подсел ближе к Насте.

— Смотрю я на вас, Настя, и расцеловал бы всех! Какие вы певучие все и дружные в жизни. Любо смотреть!

Настя пела, смеясь и лукаво играя глазами, а Федька только восхищенно качал головой. Потом взял Настю за руку повыше локтя и незаметно крепко пожал.

Спустя немного времени все шумно пошли по улице. Марья провожала детей любовным взглядом, и грудь ее наполнялась великой материнской радостью. Хорошие, красивые у нее были дети. Неужели и им не даст судьба счастья? Она вздохнула и пошла в хату: надо было готовиться к выезду в поле.

А Федька торжественно шел впереди и наигрывал «Страдание». Вот он ударил по клавишам своей двухрядки и, сделав два-три искусных перебора, запел хриплым голосом:

Моя милка уверяла, Что любовь не потушить, А потом к чертям послала: «Надоел мне», — говорит.

Настя поправила на голове белую косынку, по-озорному подхватила:

Мой миленок за мной со-ох, А я насмехалася. Полюбил он сразу дво-ох, А я с ним подралася.

Оксана слушала их, смеялась, и ей самой хотелось быть такой озорной, как сестра. Но она не могла быть такой, да и Леон, шедший рядом с ней, был сух и будто сердит. И она сказала ему:

— Я не думала, что Настенька такая бойкая. В городе они такие робкие, станичные девушки. А ты уж очень серьезный.

— Наши девки в обиду себя не дадут. Настя рассердится — может глаза выцарапать, — ответил Леон и с неохотой добавил: — А я что? Если я эти книжки, какие ты опять привезла, одолею — и совсем говорить разучусь.

— Почему же?

— Потому что после этих книжек тошно на хутор смотреть стало. Надоело гнуть спину за кусок хлеба.

— А ты бросай хутор и приезжай к нам. Мама найдет тебе место.

— Нам хутор бросать — все одно что кусок мяса от себя оторвать, сестра, — угрюмо ответил Леон. — Давай лучше бросим говорить про это. Яшку не видела? Обещался в гости к нам прийти, книжек у тебя попросить каких-то особенных.