Искушение
Шрифт:
Светлана утренняя ничем не отличалась от Светланы ночной: та же ослепительная красота, шикарные волосы, тот же голос:
– Вадик! Я поеду уже, а тебе в часть надо. Ты вчера сказал, что тебя до утра отпустили. Но ты мне не на несколько дней нужен, а навсегда. Так что мне задерживаться – смысла нет. И билет на самолет мне покупать не надо. Я на поезде привыкла, высплюсь заодно. А ты выспался, мальчик мой?
– Нет. А я что – спал? Долго?
– Часа в два заснул. Пообещал купить мне билет на самолет – и заснул. А я на тебя всю ночь смотрела, родной мой. Ты так спишь интересно, ну прямо как ребенок маленький: губки бантиком сложил – и сопишь себе. Господи, как же я тебя люблю!
– А я про золото что-нибудь говорил?
– Да какое еще золото? Вадик, ты меня не провожай, ладно? У вас же один вокзал – любой таксист довезет. Если ты правду мне говорил про любовь свою – жду тебя скоро, адрес ты знаешь. Когда увольняться будешь – дай телеграмму, чтоб я больше писем тебе в часть не слала. Спасибо за все, мой хороший. Жду. Пока.
Вадим стоял перед дверью и смотрел на ее серую дерматиновую обивку. Шаги на лестнице стали тише, а потом и вовсе пропали. В подъезде послышался лай собаки и недовольный голос её хозяина, обещающего содрать шкуру со своего питомца. Ощущение абсолютной опустошенности, провал в памяти, предчувствие разборок в части – все это слилось в огромный ком, застрявший в горле. Ком, который не дал даже попрощаться, как следует, со Светланой.
Эта ночь подарила Ковалеву многое. Она преподнесла ему самую любимую (он был уверен в этом) и любящую женщину. Она вручила ему вожделенный Киев. Она наградила его ни с чем не сравнимой интимной близостью. Однако эта ночь ничуть не внесла ясности в их отношения и не развеяла житомирские сомнения. Напротив – всего этого стало больше.
XV
Письма от Светланы, как казалось Ковалеву, приходили почти каждый день. Ничего более трогательного, он не читал за всю свою жизнь. Отвечал, как правило, скупо и всякий раз указывал, что стесняется писать ответы на такие письма:
«…Вадик! Тогда, летом прошлого года, я встретила смысл своей жизни. Он пришел ко мне, словно ответ на все вопросы, словно подсказка судьбе. Ночь, проведенная в страсти и безумии, подарила дорогу в будущее. Секс не был самоцелью, он лишь помог тебе донести до меня нечто большее, чем то, что принято передавать словами. До встречи с тобой я никогда не была так близка к откровению, теперь же могу говорить о любви, словно о чем-то совершенно ясном и физически ощущаемом. Даже не видя тебя, я могу дарить себе и своему ребенку твою заботу о нас, я могу целовать тебя и почти реально слышать твое дыхание…»,
«…Сегодня утром я, проведя всю ночь в твоих объятиях, почти час после пробуждения продолжала ощущать запах твоего тела. Мои сновидения стали путешествиями в Мурманск, я почти каждый вечер ложусь спать так, словно отправляюсь на немыслимо скором поезде к тебе. Как правило, спустя несколько мгновений после посадки в вагон я уже схожу на перрон, и ты даришь мне роскошный белый букет…»,
«…Если кто-нибудь усомнится в том, что через месяц-два ко мне приедет Вадик – я рассмеюсь такому человеку в лицо. В жизни, конечно же, может произойти всё, что угодно, но есть вещи совершенно однозначные. Такие, к примеру, как смена дня и ночи, как сила притяжения, как наша любовь. Я жду тебя каждую секунду, любимый. Ты приедешь – и всё у нас будет лучше всех…».
В общей сложности, на шестнадцать Светиных, он отправил четыре своих письма. Потом, как обещал – телеграфировал, и вернулся домой. Своего домашнего адреса Вадим Светлане не оставил. Удивительным было то, что вспомнил он об этом – как, собственно, и о самой Свете – лишь через несколько дней после увольнения. Вспомнил – и тут же забыл за ненадобностью. Она ждала от него известий, но их не было. Их и не могло быть: бывший матрос срочной службы Ковалев… встретил другую.
Идея о киевской жизни трансформировалась
Может, именно поэтому Вадим и не любил застольных разговоров о службе. Многие из собутыльников слышали о военных специальностях Ковалева но, зная его отношение к армейским темам – всячески их избегали. У некоторых складывалось впечатление, что Вадиму есть, что скрывать. Ходили слухи, что он принимал участие в секретных боевых действиях и собственноручно расстрелял несколько десятков человек. А один его школьный товарищ предположил связь Ковалева с иностранной разведкой, каким-то образом распространив свою версию среди родственников ничего не подозревавшего «шпиона». В-общем, ему пришлось выслушать многое и от многих. Поначалу эти подозрения его бесили, но со временем все забылось. Забылась и Светлана. Шел 2000 год.
Вадим отдыхал с женой Оксаной на Черном море. Город, в котором располагался жилой корпус санатория, был довольно прохладен к майским отдыхающим. Экскурсии по окрестностям не привлекали, а бильярдный зал успел порядком наскучить. Надоело вообще многое: соседи – престарелые любители гробовой тишины, зловонная санаторная кухня, во избежание посещения которой добрая половина отдыхающих часами толкалась на местном рынке, сам рынок, продавцы в котором безошибочно вычисляли и тут же наперебой обсчитывали растерянных приезжих. Вадим третий день лежал на тахте и переключал телевизионные каналы, время от времени покуривая на балконе. По вечерам они с супругой пили на балконе домашнее вино местного приготовления, да разговаривали на разные никчемные темы. Отпуск с такой погодой, не оставлял никаких надежд на полноценный курортный отдых. По всему было видно, что их ждал скучный и монотонный месяц заранее оплаченного времяпровождения. Однако это было далеко не так. И не только потому, что погода всё-таки разыгралась.
Часть 2
I
Отец ушел из семьи рано. Собственно, в жизни ранним считается все, что происходит вопреки желанию. Света не хотела, чтобы папа покинул их, но он ушел. Тогда ей было семь лет.
«Присев на корточки, большой и сильный человек, которому девочка доверяла больше всех на свете, обнял её за плечи и прижал к себе. С минуту помолчав, отец поднял её над головой, потом опустил и снова прижал. Влажная колючая щека пахла сигаретами, но была настолько родной, что маленькая Света обхватила его голову ручками и, что есть силы, притянула к себе. Тут только она почувствовала, что отец плачет:
– Папочка! Ты зачем так делаешь? – девочка указала пальчиком на влажные полосы, берущие начало у глаз и обрывающиеся на подбородке родителя. – Дяденьки ведь не умеют плакать.
– Это мне, Светик, грустно оттого, что какое-то время я тебя не увижу. Понимаешь ли, мне предстоит уехать надолго, в далекую-далекую командировку,… что тебе привезти?
– Не знаю, папочка. Игрушку какую-нибудь привези, и не плачь. А, когда ты приедешь – я уже большая буду?
– Д-да, – с трудом выдавил из себя Сергей и, отпустив дочь в комнату, обратился к жене. – Скажи теще, что я всё равно вернусь – рано или поздно…. Ох, и пожалеешь ты потом, что у нее на поводу пошла. Дура она, вот!