Искусник

Большаков Валерий Петрович

– Кот нам цинканул, его подвязки. В прошлый раз тоже кассу брали. Нормуль забашляли, вся шобла с тех лавриков месяц гужевалась.

– Не вкупаюсь разом, – прорезался Яшин бас. – Шобла чья?

– Черныша, он у Кота на подхвате. Тоже крученый.

– Ладно, по кассе разжуем конкретно, чё роги мочить? За наколку отвечаешь? Смотри, чтоб не прогон был, не выломишься потом!

– Крест на пузе! – долетела в окно сиплая клятва. – А куш в натуре большой!

Я слушал и офигевал – братва за тонким стеклом «тёрла» о налете

на сберкассу в Свиблово! И адрес, и сроки, и действующие лица – вся инфа вливалась в мои уши и оседала в памяти.

Как на моем месте должен был поступить скромный советский герой? Тут же стукануть, куда надо. Но я-то не герой. И не вполне советский. Я в «Юные друзья милиции» не записывался!

В этот момент копившийся напряг сгинул, словно пружина разжалась – в углу кухни-столовой, на отдельной тумбочке, скромно красовался телефон…

«Так это проверка! – озарило меня. – Да и с чего бы налетчикам „базарить“ с вором в законе? Не его уровень. Спектакль, дурацкий хэппенинг!»

Успокоенно хмыкнув, я с плотоядным интересом оглядел пару оставшихся оладий – теплые еще…

Москва, 4 марта 1973 года. Вечер

Часам к четырем в воскресенье я завершил свои труды, окончательно вымотавшись. И прошлые выходные, и эти, плюс два отгула вкалывал по-стахановски, оккупировав светлую веранду. За окнами в мелкую расстекловку белела лужайка, обрамленная молодыми соснами – полная приватность. И тишина. Лишь изредка доносилось далекое тявканье деревенского барбоса или тюпанье колуна поблизости – Яша разваливал огромные чурки на дрова.

Порой к свежему воздуху, затекавшему в форточку, примешивался горьковатый запашок дыма, но он лишь подчеркивал укромность и особенный уют.

Постелили мне в мезонине, куда из сеней взбиралась крутая деревянная лестница, на топчане, крытом медвежьей шкурой – спишь, как в кроманьонской пещере. Обычно я плохо засыпаю на новом месте, кручусь и ворочаюсь, но на даче дрых от отбоя до подъема, умаявшись за день. А светлое время суток делилось четко: завтрак – работа – обед – работа – ужин – работа…

Яша обожал меня кормить – хозяин ел, что дадут, а неугомонная кулинарная душа томилась по высокой кухне. И великан крякал довольно, наблюдая за мной, уплетающим котлету по-киевски с картофелем «пайль». А я, торопливо, на ходу допивая компот или какао, спешил к кистям и краскам.

Но какие кисти! А краски! Уж где их в советской Москве доставал пройдошливый Варан, того не ведаю, но всё было лучшим из лучшего.

Пахом терпеливо позировал мне, перечитывая излюбленного Плутарха, а я с утра до вечера вертелся вокруг новенького мольберта, рылся в ворохах набросков, смешивал краски, и писал, писал, писал…

Работал я в канонах Рембрандта – из темного фона наплывал Павел Иванович, устроившийся на старинном кресле с высокой резной спинкой. Правая

рука свободно лежала на подлокотнике, расслабленной кистью удерживая четки, выточенные из синего полупрозрачного камня, а левая прижимала ладонь к желтоватым страницам философского талмуда. Немного сутулясь, Пахом поднимал голову с короткой сединой, словно отрываясь от чтения. На его лице жили только губы, изгибавшиеся в слабой, недоброй, немного даже зловещей улыбке, – и страшные глаза инквизитора, смотревшие без пощады и жалости. Пересечёшься взглядом с их мрачными, бездонными зрачками, и тебя будто пронизывает могильный холод, ледяное дыхание смерти.

Моему заказчику этот «спецэффект» нравился до чрезвычайности. Глядя на портрет, как в зеркало, Пахом даже начинал мурлыкать незатейливый мотивчик. Он то приближался к картине почти вплотную, то отходил подальше. И стоя глядел, и приседая, и голову склоня.

– В самую масть! – оценил вор в законе, и протянул мне нераспечатанную пачку десятирублевок. – Столько хватит?

– Вполне, – кивнул я, придушивая эмоции.

– Краски с причиндалами тоже забирай, мне они ни к чему.

– А мне пригодятся! – ухмыльнулся я.

За работой бояться было некогда, но после расчета страхи всплыли обратно, выказывая свои склизкие спинки. Я не доверял старому мафиозо, однако тревога постепенно уступала релаксу.

Яша проводил меня до самой станции и посадил на электричку. В вагоне меня отпустило окончательно – я бездумно шарил глазами вокруг, посматривая на попутчиков, взглядом скользя по выбеленным снежком перелескам, набегавшим по ходу состава, а в душе росло и пыжилось отложенное удовольствие. И длилось, длилось, длилось…

* * *

– …Поезд сообщением «Свердловск – Москва» прибывает на первый путь, – вещали серебристые рупоры.

За окном медленно проплывал перрон. Вагон скрипел и вздрагивал, лязгая сцепками, из крайних сил подползая к концу пути. Москва…

Я слушал томно акавший голос диктора, и сгонял глуповатую улыбку с лица. Бесполезно – губы вздрагивали и растягивались заново, не в силах удержать вскипавшую радость.

«Косарь» в кармане – это, конечно, хорошо. Все долги раздам, и на холст останется… Да, господи, четыре моих зарплаты!

Но куда сильнее гешефта грели воспоминания о затрещинах и тумаках недельной давности. Да я просто содрогался от наслаждения, когда врезал Шкету! Еще и «корефану» досталось. Моя первая победа – и в той, и в этой жизни.

Конечно, еще далеко не весь страх избыт, но недаром же так легко! Меня тянет в небо, как воздушный шар, сбросивший балласт!

«Но разве цель – унять страхи? – с ленцою размышлял я. – Это даже не средство, а так – условие нормальной жизни. А вот с реальными „таргетами“ пора бы и определиться, Тоша. Не то проживешь годы бесцельно и будет тебе мучительно больно…»