Испанские грезы
Шрифт:
– Вы очень добры, – отвечала Вильда, – потому что в таком случае я похожа на мою мать. Все, что она говорила, звучало, как музыка. А пела она, выражаясь языком моего отца, как жаворонок.
Вдовствующая герцогиня засмеялась, и Вильде показалось, что она собирается сказать что-то о ее матери, но в этот момент в комнату вошла Гермиона и сказала в своей обычной резкой манере:
– Я надеюсь, кузина Луиза, моя сестра вам не наскучила. Боюсь, что она так долго жила в деревне, что может говорить только о птицах и кроликах.
Зная Гермиону,
Она только не могла понять, почему ей нельзя было говорить о своей семье? Возможно, Гермиона, оказавшись после замужества в ином мире по сравнению с тем, в каком она родилась, придумала себе какое-то фантастическое происхождение.
Это ее подозрение подтвердилось, когда они собрались ложиться спать, поужинав в одиночестве, поскольку вдовствующая герцогиня рано уходила к себе.
– Ты уже вряд ли встретишь других родных Артура в качестве моей сестры, – сказала Гермиона, – но если такое случится, я не желала бы, чтобы ты говорила о нашем доме или о папе с мамой.
– А почему? – напрямик спросила Вильда.
Последовала маленькая пауза, пока Гермиона подбирала слова. Наконец она сказала:
– Если тебе необходима правда, я не хочу, чтобы люди знали, что я такого скромного происхождения.
Вильда засмеялась.
– Ты хочешь сказать, что ты сочинила романтическую историю, в которой ты принцесса, а наш дом дворец.
На мгновение Гермиона слегка смутилась, но потом она тоже рассмеялась.
– Ты права, – сказала она. – Я немного разукрасила нашу семейную историю, но имей в виду, Вильда, что отныне я намерена жить во дворцах.
– Поэтому ты и хочешь выйти замуж за маркиза?
– Конечно, это делает его еще более привлекательным, чем он есть на самом деле, – признала Гермиона. – Элтсли Корт был великолепен, и хотя он мне больше не принадлежит, я желаю, чтобы любой другой мой дом был таким же большим и роскошным.
Разговаривая, они вошли в спальню Гермионы, где она остановилась перед большим зеркалом.
В вечернем туалете, с колье из бриллиантов и бирюзы на шее, Гермиона выглядела такой прекрасной, что Вильда была уверена, она получит все, чего только пожелает, и даже еще больше.
Но только она собралась сказать об этом сестре, как Гермиона заговорила первой:
– Взгляни на меня! Найдется ли мужчина, не желающий увидеть такую красивую жену у себя за столом? Жену, которая к тому же и миллионерша? Я богата! – вскрикнула она в восторге. – Колоссально богата! Я могу купить себе все, что пожелаю, не прибегая к щедрости какого-то мужчины.
– Я уверена, что этого тебе никогда не придется делать, – заметила Вильда.
Подумав немного, Гермиона сказала:
– Артур был щедр, когда это его устраивало, но в остальных случаях, я бы сказала, он был очень скуп. – Помолчав, она продолжила: – На Рождество перед его смертью я попросила у него шиншилловую пелерину и двойную нитку жемчуга.
– Это довольно-таки
– Он отказался купить мне пелерину, – продолжала Гермиона, словно не услышав ее слов, – на том основании, что моя горностаевая была мне очень к лицу и я носила ее только два года. Теперь я могу купить себе любую шиншиллу, какую захочу, – воскликнула она, отвернувшись от зеркала, – и я могу добиться того, что во всей Англии не найдется женщины, одетой лучше меня.
Гермиона все еще говорила о том, что она сможет купить себе, когда Вильда поцеловала ее на прощание и ушла к себе в комнату.
Только когда она осталась одна, ей подумалось, что сестра ни разу не высказала намерения потратить деньги на что-то еще, кроме себя.
Она стала размышлять, хотя это и было не по-сестрински, что если бы ее мать унаследовала такое состояние, это было бы благо для сотен людей.
Когда кто-нибудь в деревне или по соседству был болен, леди Алчестер всегда их посещала. Она приносила им травяные настои собственного приготовления, а если это были бедняки, то и питательный бульон и другую еду, которая могла вызвать у больного аппетит.
Вильда помнила, как отец, при всем своем добродушии, говорил ее матери, что она готова отдать свое последнее платье, так же как и его рубашку, когда нищие стучались к ним в двери.
– Но мне их так жаль, дорогой, – объясняла леди Алчестер. – Те, которые приходили сегодня, рассказывали мне, что они уже две недели идут пешком в Вустер к своим родителям, и их дети очень устали. Я уверена, что они уже много дней не видели приличной еды.
Эта самая семья, ночевавшая у них в амбаре, исчезла на рассвете на следующее утро, прихватив с собой двух куриц и столько яиц, сколько могли унести.
Когда об этом сообщили, леди Алчестер сказала только:
– Бедняги! Во всяком случае, на пару дней им хватит, они не будут голодать.
Вильда помнила, что ее мать поддерживала отношения со всеми дальними родственниками, которые чувствовали себя заброшенными, потому что их было невозможно часто навещать из-за дальности расстояния.
До того как Вильде исполнилось шестнадцать лет, ее отец старался действовать в таком же духе, потому что знал, что этого желала бы его жена. А потом он вручил дочери пачку адресованных ему писем и сказал:
– Ты ответь на них, голубушка, мне они что-то наскучили.
Вильда сочувствовала ему, поскольку в большинстве этих писем содержались просьбы о деньгах. Иногда они были от местных благотворительных организаций, а в других просили в долг, и долги эти, конечно же, никогда не возвращали.
Ее отец делал все возможное для людей, которые, как он признавал, находились в худшем положении, чем он, но и сам он был не очень богат.
«Я уверена, Гермиона станет помогать другим теперь, когда она стала так богата», – подумала Вильда, засыпая. Но ей вдруг пришло на ум, что единственная, кому богатство сестры не сулило никаких благ, была она сама.