Испанский вариант

Семенов Юлиан Семенович

На следующий день после выхода журнала, редактируемого Пальма, шеф британской контрразведки генерал Гортон пригласил на завтрак Гэса Петериса, переведенного из Индии в здешнее латышское посольство советником. Гортон, имевший визитную карточку генерала в отставке, часто завтракал с дипломатами — он предпочитал личные контакты и в серьезных делах, особенно поначалу, когда они только завязывались, никогда не доверял сотрудникам, особенно молодым. «Своим чрезмерным старанием, подозрительностью и желанием принести мне в зубах информацию, — говаривал Гортон, — и не просто

информацию, а обязательно написанную и подписанную собеседником, они крушат все окрест себя, как слоны в лавке. Агент должен быть окружен уважительной любовью и доверием, а они сверлят его глазами и пытаются ловить на мелочах: не перевербован ли. Я пять лет лелеял одного актера, это очень ценная находка — известный актер, который дружит с нами. Стоило мне поручить во время каникул беседу с ним моим мальчикам — и я потерял агента. Он мне потом объяснил, что его заставили писать свои впечатления и требовали назвать имена тех леди, с которыми он спит…»

С Петерисом генерал познакомился через полгода после того, как тот перевелся в Лондон. Неторопливо присматривался к нему; понял здоровое честолюбие умного молодого дипломата и сошелся с ним легко, чувствуя, что Петерис относится к числу тех, кто никогда не изменит присяге, но всегда поможет тем, кто — встречно — может оказать содействие: не столько в карьере, сколько в деле, ибо Петерис понимал, что лишь дело может выдвинуть его в первые ряды, дело, а никак не попытки «сделать карьеру».

— Послушайте, Гэс, — спросил Гортон, — вы хорошо помните Яна Пальма?

— Да, генерал. Мы вместе учились в университете.

— Что вы можете сказать об этом человеке?

— Ничего плохого, кроме того, что мы вместе учились.

Гортон улыбнулся:

— Хороший ответ. Я бы просил, если это не противоречит вашему пониманию чести, проанализировать его пламенную дружбу с германским посольством, с Уго Лерстом и с мистером Риббентропом.

— Надеюсь, никаких конкретных подозрений у вас нет?

— А как вам кажется?

— Мне кажется, их не должно быть. Мы, во всяком случае, верим ему.

— Я рад… Ну а если?

— Я хотел бы отвести возможные «если».

— Это похвально, — кивнул головой генерал, — мне нравится, как вы оберегаете честь вашего друга.

— Товарища, — поправил его Петерис.

Генерал внимательно посмотрел на Петериса:

— Да, товарища. Я понимаю. Простите мою неточность. Впрочем, кто знает, где грань между понятиями товарищества и дружбы?

— Грань очевидна, — ответил Петерис, — она зрима. Я не мог быть другом мистера Пальма, потому что он играл в оппозицию, посещал дискуссионный кружок, а мне это всегда претило.

— Я знаю об этом. Нет ничего дурного во внимательном изучении марксизма. Правда, лучше это делать в индивидуальном порядке, нежели коллективно.

— Я тоже так думаю. Я читал и Маркса, и Энгельса, и Ленина. Должен сказать, что манера их мышления кажется мне чересчур прямолинейной, с одной стороны, и слишком заумной — с другой.

Гортон улыбнулся:

— Вы оригинальны в своем воззрении, потому что миллионов восемьсот, симпатизирующих

марксизму и Ленину, сейчас придерживаются противоположной точки зрения. Это учение кажется им понятным, перспективным и подсказывающим выход вашему поколению.

— Мистер Гитлер занят этой же проблемой…

— Как вам ответить? — закурив, протянул Гортон. — Мистер Гитлер, по-моему, значительно больший прагматик, и он совершенно не интеллектуален в нашем понимании этого слова. Это и хорошо и плохо… Так вот, я попросил бы вас каким-нибудь образом ознакомиться с той работой, которую Ян Пальма проводит в журнале «Англо-германское ревю». Журнал стал, если вы заметили, популярным, его охотно покупают. Продумайте, пожалуйста, какова — я бы сформулировал так — подкладка дружбы Пальма с Лерстом и Риббентропом.

— Хорошо, генерал, — ответил Петерис. — Я выполню вашу просьбу, но если результаты будут в какой-либо мере противоречить моему пониманию товарищества, я резервирую за собой право больше к этой теме в разговоре не возвращаться.

— Бесспорно, — согласился Гортон. — Бесспорно. Вы сделаете выводы для себя, как человек, представляющий интересы Латвии на острове… Как долго Пальма будет жить в Лондоне, я, естественно, не знаю, но, если он в Риге откроет филиал своего нацистского журнала, вам следует быть осведомленным о причинах, побудивших его к этому, не так ли?

«Умен, дьявол, — удовлетворенно отметил Петерис, — у него есть чему поучиться — у этого «отставника». Не я ему должен помочь, а он мне помогает — так его следует понимать… Ай да отставник…»

— Спасибо, генерал, — улыбнулся Петерис, — мне всегда очень приятно встречаться с вами…

— Мы с вами завтракаем, — заметил Гортон, — а не встречаемся. Мясо прожарено великолепно, торопитесь, оно остынет.

…В этой маленькой радиостудии было полутемно. Джаз-оркестр, с которым выступала Мэри Пейдж, еще не собрался. Только контрабасист осторожно притрагивался к витым струнам. Возле рояля сидел молодой парень и наигрывал тихую мелодию.

Мэри сидела с Яном на высоких стульях в самом темном углу маленького зала радиостудии.

— Ты плохо выглядишь, — сказала Мэри, — замучился в своем журнале?

— Нет.

— Или тебя замучила расовая теория мистера Гитлера?

Ян пожал плечами, ничего не ответил.

— Ты довольно лихо пропагандируешь его расовую теорию.

— А почему бы нет?

— Не боишься, что мы станем фашистами?

— Не боюсь.

— Слушай, — спросила Мэри, — зачем ты согласился на все это?

— На что?

— На должность главного редактора журнала, на почетный пост члена правления Англо-германского общества?

— Во-первых, — ответил Ян, — ты мне сама подмаргивала, когда я смотрел на тебя в посольстве. Помнишь? Риббентроп мне предложил работу в журнале, а я посмотрел на тебя. А ты мне стала моргать. Я решил, что ты велишь мне стать главным редактором.

Мэри закурила.

— Правом давать такие советы обладают жены, а я — любовница. Вообще это неплохо звучит: Мэри Пейдж, любовница фашиста.