Испанский вариант
Шрифт:
Лерст познакомил Яна с генералом Рихтгофеном.
— Рад видеть грозного вождя немецких асов, — сказал Ян.
Рихтгофен вопросительно посмотрел на Лерста.
— Это наш друг, журналист Пальма.
— Очень рад, господин Пальма.
Лерст отвел Яна в глубину зала, к камину. Он задержался на мгновение возле штурмбанфюрера СС Штирлица:
— Дорогой Пальма, познакомьтесь — это мой помощник, он тоже увлекается индийской филологией.
— Хайль Гитлер! — сказал Штирлиц.
Ян, засмеявшись, ответил:
— Хайль
Лерст, Пальма и Штирлиц отошли к свободному диванчику, сели рядом. Лакей принес вина и маленькие бутерброды на черном лакированном подносе.
— «Хайль король» — смешно, — заметил Лерст. — Я понимаю преимущества вашей демократии, но у нас это не может прижиться. Мы знали веймарскую демократию, и весь тот период я могу определить одним словом — беспомощность. А национал-социализм — это динамизм, это концентрация промышленной мощи, это ясная цель. Как результат — мы бьем красных и на земле и в воздухе. И я все чаще и чаще задаю себе вопрос: как можно, с вашей прогнившей системой, бороться с коммунизмом?
— Я восхищаюсь динамизмом Гитлера, — ответил Пальма. — Концентрация мощи — это прекрасно. Но рассейте мои сомнения: временами ваша система напоминает сильный спортивный мотоцикл, а наша система — дилижанс. Чем быстрее мотоцикл движется, тем он устойчивее. Победа — это скорость. Ну а если поражение? Мотоцикл упадет набок. Дилижанс просто остановится. Англия напоминает дилижанс. Она пережила много потрясений, она останавливалась, но не падала.
Лерст закурил:
— С мотоциклом — удачно. Если мы — мотоцикл, то останавливаться в ближайшие годы никак не собираемся.
— И потом мы мотоцикл с коляской, — добавил Штирлиц.
Пальма заметил:
— Ну, разве что с коляской — тогда все меняется.
К Лерсту подошел Хаген, хотел что-то сказать ему, но тот перебил:
— Дорогой Пальма, я хочу представить вам моего второго помощника. Он фехтует значительно лучше меня, зовут его Хаген, и он — отменный спортсмен.
— Когда не пьет слишком много пива, — заметил Штирлиц.
— У вас столько помощников, что мне хочется считать вас не секретарем посольства, а по крайней мере послом, — сказал Ян.
— Всему свое время.
— Мы не спешим, — торопливо сказал Хаген. — Знаете, есть прелестная пословица: «Поспешай с промедлением».
— Хорошая пословица, — согласился Ян.
— Господин Лерст, — шепнул Хаген, — пришла срочная корреспонденция из Берлина. Там есть кое-что для вас.
Лерст поднялся:
— Займите нашего гостя. Нет ничего омерзительнее дипломатических приемов: здесь только шпионам вольготно, а нам, дипломатам, от них жизнь не в жизнь…
Сидевшие рядом в креслах подвыпившие летчики — один немец, другой итальянец — обсуждали преимущества нового «мессершмитта» перед «капрони».
— Хотя это и не патриотично по отношению к моей стране, — говорил итальянский капитан, — но ваш новый «мессер», конечно, значительно лучше.
— Мы, немцы, — ответил подполковник «Люфтваффе», — при многих наших недостатках, лишены одного: мы не хвастуны.
Ян, рассеянно обернувшись, заметил:
— Это к вопросу о том, что человеческие недостатки есть продолжение их достоинств?
— Марксистская формулировка, — заметил Хаген. — Или мне показалось?
— Показалось, — ответил Штирлиц. — У них об этом иначе сказано.
— Вы большой знаток марксизма? — удивился Пальма. — Вот моя карточка, заходите при случае — поболтаем о Марксе.
— С удовольствием. А это мои телефоны — звоните.
— Пятьсот семьдесят километров! — продолжал итальянец. — Это скорость, которая сокрушит авиацию мира. Я не верю, что у нового «мессера» такая скорость!
— Единственное, что мы умеем сейчас делать, — хохотнул немецкий летчик, — так это наращивать скорости.
— Даже шестисоткилометровые? — не унимался итальянец.
— При нашем налоговом прессе можно выжать и тысячу километров.
Пальма снова засмеялся:
— Вот так выбалтываются государственные секреты.
Штирлиц уперся взглядом в лицо немецкого летчика. Тот словно бы замер, поперхнувшись смехом.
— Господин Хаген, вы не знаете, тут есть хорошая охота на коз? — спросил Пальма.
— А я не охотник. Это живодерство — бить коз… Несчастные, добрые создания: чем они виноваты, если бог создал их такими красивыми? Что касается рыбалки — тут я дока. Ловить молчаливых хитрых рыб — это дело мужчин. Я готов составить вам компанию. Штирлиц у нас чемпион по рыболовству, и с ним я соперничать не берусь…
Штирлиц, извинившись, отошел к немецкому летчику — подполковнику «Люфтваффе». Как раз его и итальянца лакей обносил сэндвичами. Штирлиц взял с подноса сэндвич и неловко уронил его на колени немца.
— Простите, подполковник, — засуетился он, — пойдемте, у нас в туалете есть мыло, мы замоем пятно…
Он увел летчика в туалет и там тихо сказал ему:
— Вы что, с ума сошли? Болтаете, как тетерев на току! Ваша фамилия?
— Манцер, — ответил летчик. — Вилли Манцер, штурмбанфюрер! Я не думал, что нас так слышно…
— А итальянец? Вы же не мне болтали, а ему! Вы немец — не забывайте об этом нигде и никогда! Враг подслушивает, а он разнолик, наш враг, весьма разнолик и всеяден.
Манцер побледнел. Штирлиц заметил, что бледнеть он начал со лба, как покойник, и капельки пота появились у него на лице — мелкие, словно бисеринки. «Пьющий, — машинально отметил Штирлиц. — Пьет, видимо, вглухую, один — иначе нам бы уже просигнализировали…»
— Завтра позвоните мне по этому телефону, — сказал Штирлиц, вырвав страничку из блокнота. — Надо поговорить.