Испанский жених

Холт Виктория

За столом он порой сиживал вместе со своими любимыми слугами. Тогда здесь собирались его мажордом, сенешал Квик-сада, камердинер Флеминг и камергер Ван Мол. К ним присоединялся и тот, кого он любил больше всех, – хорошенький смышленый мальчик, юный Хуан, который по-прежнему не знал, что был не только пажом императора, но и его сыном.

Когда Карл пребывал в меланхолии, Хуан лучше всех мог поднять ему настроение. Император обращался с ним так, словно тот был немного старше своего возраста, – показывал ему различные карты и объяснял ход военной

кампании во Франции.

Хуан был с Карлом и тогда, когда принесли известие о действиях Филиппа в Сант-Квентине и о его последующих колебаниях.

Император побагровел. На его висках обозначились крупные узловатые вены.

– Пресвятая Божья Матерь! – задыхаясь, прохрипел он. – Почему?.. Ну почему?.. Во имя Христа, почему? Случай, который еще не выпадал ни одному военачальнику… и… упущен! Филипп ни на что не годится. Уж не безумен ли он, как его бабка? Да будь я на его месте…

Он ходил из угла в угол комнаты, и все боялись, что с ним что-нибудь случится. Но он вдруг остановился и взглянул на мальчика.

– Когда-нибудь, – сказал он, – ты будешь командовать всеми нашими армиями. Тогда… вот тогда ты не раз вспомнишь этот день. Но, Хуан, ты будешь учиться – и извлекать уроки из чужих ошибок…

Продолжая его разглядывать, Карл постепенно стал успокаиваться. Наконец он пожал плечами. Он был всего лишь стариком, удалившимся от суеты мирской жизни. Успехи и неудачи войны с Францией его уже не волновали.

Ему стало любопытно, что принесут на обед – жареного каплуна, цыплят или печеную оленину, приготовленную лучшими испанскими поварами, обосновавшимися при монастыре Святого Антония?

Мария Тюдор закрылась в своих апартаментах и теперь жила практически в полной изоляции от слуг и придворных. Мария потерпела сокрушительное поражение. Она потеряла Кале, и многие говорили, что пять лет ее правления обернулись для Англии катастрофой. Это по ее приказанию сжигали людей – таких уважаемых, как архиепископ Гренмер; из-за нее страна попала под чужеземное влияние. Всюду царили смерть и разруха.

А она была старой, больной и очень уставшей женщиной. Страстной и любвеобильной она оставалась только в письмах к Филиппу, большинство из которых так и продолжали лежать в ее кабинете. Она предлагала ему даже коронацию, лишь бы он вернулся к ней. Пока была хоть какая-то надежда, верила в своего ребенка. Однако месяцы проходили, и вот уже почти исполнился год со дня отъезда Филиппа.

Филипп по-прежнему настаивал на браке Елизаветы и Эммануэля Филиберта Савойского. Он заключил мир с Францией, и его сын дон Карлос должен был жениться на старшей дочери французского короля – но Кале все так же находился в руках французов.

Ее мучила ревность. Ее сестре Елизавете теперь уделялось очень большое внимание, и многие из тех, кого она считала своими друзьями, потихоньку перебрались в Хэтфилд, где дружно просились к ней на службу. Кардинал Поул, самый верный сторонник королевы, страдал от болезней еще больше, чем она. А Филипп

все не возвращался.

Он прислал к ней свою кузину Кристину Датскую, и та в свою очередь пыталась ее убедить в необходимости брака Елизаветы и Эммануэля Филиберта. Ах, как она ненавидела эту гостью и ее визит!

Красота и обаяние Кристины были известны во всей Европе – недаром прошелся слушок о том, что даже Филипп от нее без ума и желал бы жениться на ней.

Ревность не позволяла Марии принимать Кристину с почестями, достойными ее положения. В конце концов та покинула Англию – разочарованная, не выполнившая цели своего визита.

В день ее отъезда Мария стояла перед одним из последних портретов Филиппа, где тот был изображен в боевых доспехах – красивым и сильным воином, хотя и без шлема. Она вспомнила письмо, которое он прислал вместе с этим холстом: «… я бы не хотел нарушать этикет, стоя в головном уборе перед королевой…»

Тогда она обрадовалась и портрету, и посланию. А теперь с горечью подумала о том, каким преданным супругом он умел казаться, находясь за тридевять земель от нее.

Не переставая смотреть на портрет, она воскликнула:

– Вы холодны и бесчувственны! Вы никогда не вернетесь ко мне. Изменщик!.. Вы не приезжаете, потому что ненавидите меня! Если бы вы захотели, никакие государственные дела не задержали бы вас на континенте. Вы просто ненавидите меня!.. Ненавидите!..

Она схватила нож и в клочья исполосовала холст.

Затем зарыдала и повалилась на пол.

В таком положении ее и застала Джейн Дормер, пришедшая справиться о здоровье королевы. Она тотчас позвала госпожу Кларенсию и с ее помощью перенесла Марию на постель.

Император знал, что дни его сочтены. За окном кельи желтела листва, заканчивался сентябрь. Карл ни о чем не жалел. У изголовья его постели сидел исповедник, Хуан де Регле.

Император молился за Филиппа, наделенного столькими хорошими качествами, даже добродетелями, – молился и боялся за него. Что-то теперь будет с обширными доминионами Испании? – размышлял Карл. Филиппа окружают враги. А он показал себя человеком, не способным в нужную минуту принять правильное решение. Правда, утешали некоторые явные достоинства Филиппа – упорство, терпение… и ревностное отношение ко всему, что связано с религией.

– Господь не оставит его, – прошептал Карл. – Он не бросит в беде своего верного слугу…

Но вот Карл улыбнулся: вспомнил маленького Хуана. При мысли о нем у умирающего императора потеплело на сердце.

Филипп присмотрит за юным Хуаном. Слава Богу и всем святым, тут на Филиппа можно положиться. У Филиппа есть чувство долга. А что еще человек может требовать от своего сына?

Да, ему повезло с сыновьями.

Внезапно императору показалось, что в келье стало смеркаться. Священник встал и взял его за руку. Совершался обряд последнего помазания. Значит, уже все. Вот и прощены все грехи, совершенные за время его долгой жизни…