Исполнитель
Шрифт:
Клинок рыцаря свистел, распарывая воздух направо-налево, и разбойнички, привыкшие брать не умением, а числом, и в особенности — страхом, валились снопами. Первым делом он достал второго татя с самострелом, наиболее опасного в затевавшейся свалке. Разбойник почему-то не успел спустить тетиву, и тяжёлый самострел выпустил стрелу уже сам, от удара о землю. Здоровенного душегуба с кистенём рыцарь лишил его оружия вместе с рукой — кувыркаясь, оба предмета полетели на снег, дикий рёв огласил проулок. У кряжистого низенького разбойничка в лаптях была рогатина, и шёл он с ней, будто на медведя — явно недавний селянин,
В этот момент в проулок влетели сани, запряжённые тройкой великолепных белых, белогривых коней. Мелькнуло женское лицо с широко распахнутыми глазами, чернобородый осанистый кучер правил стоя, занеся кнут над головой — и тут в спину тяжело ударило, и во рту стало горячо и солоно. Уже ничего не видя, каким-то наитием Первей ввалился в пролетавшие мимо сани, мир завертелся колесом и погас…
Сознание возвращалось медленно, словно он всплывал неспешно, как утопленник, со дна глубокого омута.
— Живой… Глаза открыл, гляди-ка…
Сквозь тьму и зелень проступил женский лик. Именно лик — просто лицом увиденное назвать не поворачивался язык. Тонкие, иконописные черты, маленькие розовые губы, нежная, бледная кожа с едва заметным тонким румянцем. И огромные, густо-синие глаза, распахнутые во всю ширь, в обрамлении длинных густых ресниц. Вокруг головы ореолом пушились густые пшеничного цвета волосы, в крупных кольцах. Простоволосая женщина в Московии — чудо…
Первей тупо рассматривал чудесное видение, пытаясь сообразить, не является ли открывшееся ему свидетельством окончания им очередного круга и перехода в мир иной. Однако ноющая боль в спине навела на мысль, что его жизнь и приключения покуда продолжаются.
— Как ты себя чувствуешь? — произнесло видение.
Рыцарь поворочал во рту языком, толстым и непослушным.
— Где я? — сипло произнёс Первей первую осмысленную фразу, пришедшую на ум. В груди хрипнуло, булькнуло.
Лик чуть улыбнулся.
— Ты в доме боярыни Морозовой. Слыхал о такой?
Первей честно попытался припомнить.
— Не обессудь, госпожа. Издалека я.
— Ты чуть не погиб, витязь. Вот — она показала метательный нож, лежавший на столике — Это тебе влепили в спину те тати, с которыми ты бился. Ты их знаешь?
— Откуда, госпожа? Я и в Москве-то первый день.
— Кто ты?
Вопрос в лоб. Исполнитель он, ясно? Нет, госпожа боярыня, неясно тебе будет… Во всяком случае, не сейчас.
— Я странствующий рыцарь, госпожа. Судьба занесла меня в вашу Московию, можно сказать, случайно.
Густо-синие глаза пригасили своё сияние, прикрылись ресницами.
— Отдыхай, рыцарь. Всё будет хорошо.
Женщина встала, шурша шелками, вышла лёгкой, неслышной походкой. Вот интересно, зачем такие дурацкие у московских красавиц одеяния — шёлку да парчи полсотни аршин, денег потрачена уйма — а мешок мешком… И голову обнажать здешние женщины при посторонних полагают неприличным…
«Родная,
Молчание.
«Родная, отзовись!»
Нет ответа. Почему?
«Родная, ты слышишь меня?!»
Ответа нет. Первей вдруг почувствовал дикий страх — и не будет?! Никогда?!!
«Родная, не бросай меня, слышишь?!!»
Нет ответа. И не будет. И никогда больше он не услышит…
И тогда Первей впервые за много, много лет заплакал — навзрыд, не стесняясь, что его могут увидеть, и жгучие, как щёлочь, слёзы катились по его щекам. Мир рухнул.
Тоска и боль были так велики, что неокрепший организм не выдержал, и на рыцаря вновь опустилась спасительная тьма. Значит, хоть какая-то справедливость в этом ненужном более мире сохранилась…
Он выздоравливал трудно, очень трудно и медленно. Нет, физическая рана была не так уж опасна для здорового, ещё далеко не пожилого мужчины. Да, рана от ножа затянулась, но Первей чах и худел на глазах, потому что подсознательно понимал — ему более незачем задерживаться в этом мире, и организм воспринимал его состояние, как хороший конь команду наездника «Стой!». Но вот умирать его ещё молодое, крепкое тело не желало, и упрямо цеплялось за эту ничтожную юдоль, совершенно уже ненужную его хозяину. И всякий раз, как Первей выплывал из омута беспамятства, он видел одно и то же — прекрасный иконописный лик с широко распахнутыми густо-синими глазами. И руки, то поправляющие подушку, мокрую и горячую от его пота, то обтирающие его исхудавшее тело уксусом, то подносящие к губам чашку с бульоном…
Тело победило. Тело вытащило его, как добрый конь выносит на себе бесчувственного хозяина с поля боя. Настал день, когда Первей смог сесть на постели, с изумлением разглядывая свои тощие волосатые ноги. В окошко светёлки пробивался солнечный свет, расцвеченный цветными стёклами. Рыцарь нащупал халат, лежавший свёрнутым у изголовья, неловко натянул его. Встал, шатнувшись так, что едва не упал, но устоял на ногах и даже смог подойти к окошку. Нашарив защёлку, поднял раму. В лицо ему дохнуло крепким морозом. Зима. Уже давно глубокая зима.
Первей заметил на стене зеркало — роскошная для Московии вещь. Подошёл, вгляделся в собственное изображение. Из зеркала на него глядело обросшее бородой лицо отшельника-аскета, осунувшееся, бледное. Пронзительные глаза, ввалившиеся и покрасневшие, под глазами тёмные круги. Красавец…
Сзади послышался скрип, Первей обернулся. Молодая женщина стояла, разглядывая его. Первей плотнее запахнул татарский халат, подбитый ватой.
— Я рада, рыцарь. Наконец-то ты встал. Я уже думала, что не справлюсь.
— … Так что нету у меня ни отца, ни матери, госпожа. И родных где искать, неизвестно. Словом, один, как перст.
— Как отчество твоё, рыцарь?
— Отца Северином крестили.
Они сидели возле печи, сплошь покрытой изразцами. От печи шёл жар, от лавок, обитых рытым бархатом и застеленных бобровыми шубами, казалось, тоже шёл жар, но особенный жар излучала боярыня. Сегодня на молодой женщине был надет летник — лёгкое платье, перетянутое в талии чеканным серебряным пояском, подчёркивающим стройную фигуру, высокие роскошные груди так и распирает молодая, невостребованная сила…