Шрифт:
Конь запрядал ушами, тихонько всхрапнул — почуял засаду, затаившуюся в тёмном переплетении ветвей на том краю круглой поляны, которую лесная дорога рассекала как раз пополам, точно умелая рука булочника каравай свежего хлеба. При мысли о горячем, душистом каравае, только что вынутом из печи, Первей сглотнул слюну. Вот ведь странно устроен человек — на том краю поляны его дожидаются восемь разбойников, причём у двоих из них самострелы, заряженные короткими стальными болтами, способными пробить любой доспех, а ему лишь бы пожрать. Верно говорят, голод не тётка.
Первей вздохнул. До ближайшего каравая ему ещё неблизко,
— Эй, разбойнички! — сложив руки рупором, прокричал Первей. — Выходите уже, не прячьтесь!
Теперь он явственно чувствовал их замешательство. До чего наглый пошёл клиент, сам разбойничков задирает. Однако численный перевес и голодное брюхо толкнули разбойников на следующий шаг. Ватага высыпала из лесу, свистя и улюлюкая, в целях запугивания клиента и подъёма собственного боевого духа. Первей не двигался, и вся шайка мигом окружила жертву. Кто-то уже держал Гнедка за узду. В глаза Первею смотрели болты самострелов.
— Ну что, малый, кошелёк или жизнь? — бородатый атаман, могучий, как медведь, и опасный, как тот же медведь-шатун, ухмылялся. — Сам позвал, а за вызов платить надобно!
Разбойнички заржали так, что Гнедко всхрапнул и дёрнулся. Оценили шутку своего атамана.
— Ну зачем мне ваши кошельки? — улыбнулся Первей. — Жизнь, атаман Неясыть. Мне нужны ваши жизни.
Ухмылка сползла с лица атамана. Короткий кивок — и две тяжёлые кованые стрелы с теньканьем ударили в цель.
Один разбойник, совсем ещё молодой, безусый парень, умер мгновенно — стрела попала точно между глаз. Второй, заросший бородищей до глаз, немолодой зверообразный мужик оседал, рыча, как раненый зверь — стрела торчала у него из живота, глубоко засев в могучей мышечной плите брюшного пресса. Двое стоявших рядом разбойников с рёвом рубанули своих товарищей-стрелков топорами, по-крестьянски, наотмашь. Зарубленные стрелки ещё валились на землю, а разбойники с топорами, не прекращая реветь, как медведи, выгнанные из берлоги, кинулись на своего вожака и стоявшего рядом с ним разбойника, высокого косоротого мужика в красной засаленной рубахе, с нечёсаными патлами, повязанными кожаным шнурком.
Как ни неожиданна была измена, атаман и его союзник не растерялись — вместо того, чтобы выяснять причины столь необычного поведения своих товарищей, они встали в стойку, разом взмахнув мечами — мечи были только у атамана и этого, в красной рубахе. Неуклюжий топор против опытного меча оружие, в общем-то, бесполезное, и через пару секунд один из разбойников с топором уже валился, хватаясь за наискось рассечённую грудь, где среди обломков рёбер трепыхалось кроваво-красное. Первей поморщился: сценарий его не устраивал.
Долговязый в красной рубахе с разворота рубанул по атаману, переходя на сторону противника, но атаман и тут не подкачал — ловко ушёл от удара, с перекатом, и встал в стойку раньше, чем его недавние друзья-товарищи успели очутиться рядом.
Теперь атаману было трудно — долговязый с мечом если и уступал атаману в ловкости и умении, то ненамного. Правда, атаман явно превосходил красную рубаху в силе, но этот перевес с лихвой компенсировал разбойник с топором.
Двоим разбойникам никак не удавалось взять атамана в клещи. Некоторое время на поляне слышались только хриплые выкрики и лязг стали. Атаман начал выдыхаться, но в этот
Первей смотрел, не сходя с коня, даже не положив руку на чёрен меча, торчащего за спиной. Атаман Неясыть стоял, тяжело дыша и сжимая в руке меч, по рукоять залитый кровью, а на поляне копошились его недавние товарищи, и жизнь толчками уходила из них, красными струями брызгая на истоптанную высокую лесную траву.
— Ты и вправду хорошо обучен бою, Неясыть, — Первей смотрел, как застывают на траве багровые пятна, чернеющие на глазах, и как замирают раненые, погружаясь в свой последний сон. — На что же ты употребил данное тебе умение, атаман Неясыть, бывший солдат королевской пехоты?
— Ты кто? — прохрипел атаман, налитыми кровью глазами следя, как рослый воин неторопливо соскакивает с коня, по-прежнему не обнажая меча.
Первей чуть улыбнулся, неловко.
— Я Исполнитель.
Он обернулся вполоборота к разбойнику, начал подтягивать подпругу. Момент был очень удобен для нападения, но атаман его не использовал — очевидно, понял всю бесполезность. Первей усмехнулся — всё верно, для того, чтобы держать в руках шайку разбойников, одной силы мало, атаману необходим ум, плюс настоящее звериное чутьё.
— Чего тебе надо? — разбойник никак не мог восстановить дыхание, дышал хрипло и натужно: ночёвки в лесу в любое время года — плохое лекарство для простуженных бронхов.
— Я же сказал — жизнь.
Первей закончил охорашивать сбрую, повернулся и взглянул разбойнику в глаза.
— Станислав Ежи, он же атаман Неясыть, ты лично убил тридцать девять человек, и только что пытался совершить сороковое убийство, и не твоя заслуга в том, что тебе это не удалось. Тебе придётся умереть. Твоя смерть была бы очень скверной, Станислав Ежи, если бы ты однажды не совершил благородный поступок. Ты помнишь его?
Атаман облизал губы.
— Крыся?
— Да. Ты спас её от насильников и не обидел беспомощную сам. Тогда ты ещё был способен совершать благородные поступки, Стас Ежи.
Взгляд атамана стал совершенно дик.
— Да ты кто? Кто тебя послал?
Первей промолчал. Вот уже сколько лет он ищет ответ на этот вопрос: кто он? И кто послал его? Кто дал силы и умения для выполнения его миссии, в которую здравый ум верит с огромной натугой?
— Не знаю, Неясыть, — Первей улыбнулся неловко. — Но мы отвлеклись. Ты имеешь право покончить с собой, сейчас, своим оружием. Воспользуешься ли ты им?
— А если я откажусь? — атаман наконец восстановил дыхание, и вместе с ним к нему вернулась былая самоуверенность, хотя и изрядно помятая дикими событиями.
— Я помогу тебе. — Первей смотрел без улыбки.
Атаман встал в стойку, выдавив кривую ухмылку.
— Ну так помоги, если сможешь.
Первей вздохнул.
— Ты не понял. Я повешу тебя. Тебе это надо?
Атаман молча двинулся вперёд, очевидно, не в силах более выносить ситуацию, которую нормальный рассудок выносить и не обязан.