Исповедь cоперницы
Шрифт:
еще надо поговорить и с матерью, и с отцом, и с сестрой, и с братом.
Но надо ехать... И опять все местечко выходит на улицу, провожать «нашего Смушкевича».
Все тревожнее становился пульс тех дней.
Тревога нарастает с каждой перелистанной газетной страницей. Война прочно поселилась на них. Она
всюду. И лишь как остров средь бушующего моря [120] огня, чьи языки уже лижут деревья на берегу, наша страна. Но всем ясно, что долго так продолжаться не может. И
ненападении» — возникает на газетных страницах. Что это? Война обошла стороной или только
задержалась на пороге.
Нет, не обошла. Смушкевич в этом был уверен. Сейчас тем более. Прошел год со дня заключения пакта, а
каждый день ему докладывают о немецких самолетах, нарушающих границу.
Надо было добиваться решительных мер. Это не всегда удавалось.
В августе 1940 года генерал-лейтенант Смушкевич назначается генерал-инспектором ВВС при наркоме
обороны.
Генерал-инспектор мог лишь проверять. Конечно, выявление недостатков оказывало определенное
воздействие на боевую подготовку войск. И Смушкевич использует эту возможность. Он все время в
разъездах, постоянно бывает на аэродромах. После каждой проверки обязательно выступает с разбором.
Скупо, но не упуская ни одной мелочи, дает исчерпывающий анализ действиям авиации.
Выводы его нравились не всем. Спустя немного времени Смушкевича назначают помощником
начальника генштаба по авиации. На посту генерал-инспектора он пробыл всего четыре месяца.
Шла последняя предвоенная весна. Набухали и лопались почки, появлялись первые цветы, первые дожди
приветствовали открывшуюся солнцу землю. Все выше и выше становилось небо.
Все выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц,
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ. [121]
Негромко напевая, Смушкевич просматривал свежие номера газет.
— Спокойствие наших границ, — повторил он.
Никакого спокойствия не было. Вчера сюда, в Барвиху, примчался взволнованный Хрюкин:
— Яков Владимирович, что же это такое? Все знают — война на носу, а нас отсылают черт знает куда от
границы!..
Потом появился Кравченко. Прямо с порога он категорически заявил:
— Никуда не поеду, пойду к Сталину.
Сегодня обещал приехать и рассказать, что у него из этого вышло.
Смушкевич опять попал в руки врачей. Ноги никак не хотели поправляться. По лестнице он не мог
спуститься без чьей-либо помощи. Но, завидев постоянных партнеров в домино Алексея Толстого и Хосе
Диаса, шел к ним. Подходили Михоэлс, Зускин, Яблочкина, Уткин. И уже нельзя было ничего уловить в
лице Якова
друзей ничто не может укрыться. И по молчаливому уговору к выходу Смушкевича стало пустеть фойе.
Не было никого и сегодня утром.
«Жалеют, — подумал Смушкевич. — Не хотят, чтобы мне при них приходилось улыбаться, шутить...
Чудаки!»
Приехал Кравченко.
— Ну что? — нетерпеливо спросил его Смушкевич.
— Был. Вхожу, он улыбается и спрашивает: «Что, тяжело без Бати? Прижимают теперь вашего брата».
«Да, — говорю, — Иосиф Виссарионович, только зря прижимают. Дисциплина была и раньше не хуже, а
летать мы теперь лучше не стали». Нахмурился. [122] «Чего вы хотите?» «Хочу учиться...» — отвечаю.
— Что? — удивился Яков Владимирович, знавший о том, что Кравченко уже несколько раз отказывался
от предложений поехать в академию, не желая в это напряженное время покидать войска.
— Это я специально ему сказал... Чтобы к своим быть поближе, а то ведь ушлют черт знает куда... А так, как начнется, я мигом — и в части. А? — Кравченко хитро улыбнулся.
Смушкевич не улыбался. Если для того, чтобы остаться поближе к границе, надо идти на всевозможные
уловки, — тут уж ничего веселого не было.
В комнату вошли Штерн, Локтионов и Хмельницкий. Все они в одно время оказались на отдыхе здесь, в
Барвихе.
— Ну, что сегодня? — спросил Штерн.
— Французская кампания? — вопросительно оглядывая всех, спросил Локтионов.
— А может, польская? — предложил Смушкевич. — Все-таки, ближе к нам...
— Я — за, — поддержал его Хмельницкий.
Штерн и Локтионов не возражали. Тут же на столе появилась карта Польши, и четверо друзей
склонились над ней.
Уже много вечеров излюбленным занятием этих умудренных солидным боевым опытом людей стала вот
такая военная игра на картах. Внимательно следя за каждым шагом командования германской армии, они
вновь и вновь анализировали, разбирая по косточкам каждую операцию.
— Что думает предпринять авиация? — Штерн выжидательно посмотрел на Смушкевича. Сам не зная, он задал Смушкевичу вопрос, который примерно [123] в это же время был задан представителем
командования люфтваффе начальнику абвера адмиралу Канарису.
Собравшиеся на совещание у начальника генштаба генералы с нетерпением ждали ответа: что же может
предпринять советская авиация? Каковы ее силы и возможности?
Смушкевич четко изложил продуманные им планы действия советской авиации. Они во многом