Исповедь королевы
Шрифт:
На заседании он твердо заявил: он не позволит никаких изменений в институтах, подразумевая под этим армию. Он введет равное налогообложение, дворянство и духовенство должны отказаться от своих привилегий. Он хотел бы получить совет, каким образом упразднить королевские указы об изгнании или аресте.
Когда он уходил из зала, то распорядился, чтобы собрание было распущено вечером, однако никто не подчинился этому распоряжению. Когда церемониймейстер маркиз де Брезе объявил заседание закрытым и посоветовал всем разойтись по домам, Мирабо встал и
Для Людовика было также типичным быстро терять твердость. Когда Брезе доложил ему обстановку, он просто пожал плечами и сказал:
— Хорошо, пусть остаются там, где находятся.
Потом он допустил ошибку — отстранил Неккера и предложил Бретею занять его пост.
Я находилась с детьми, читая им вслух басни Лафонтена. Дочка заглядывала в книгу через мое плечо, а сын сидел у меня на коленях, внимательно следя за моими губами и пронзительно смеялся, когда то или другое казалось ему особенно смешным. В такие моменты легко забывалось все, что происходило вокруг нас.
Мы пребывали в Трианоне, который изменился за последний год. Театр был закрыт. Меня не влекло к нему. Часто мы с Габриеллой бродили по парку и старались не говорить о страхах, переполнявших наши сердца. Меня больше не окружали веселые молодые люди. Они были лишены своих хорошо оплачиваемых должностей, которых добивались и которыми я в восхищении одаривала их. Они немного потускнели. «Мы все будем банкротами», — плакались они.
Окончив чтение, я закрыла книгу.
— Я хочу показать вам свои цветы, — сказал Луи-Шарль. И мы пошли к крошечной грядке в парке, которая была выделена мной в его полное распоряжение.
— Цветы и солдаты, мамочка, — говорил он, — я не знаю, кого я люблю больше.
Рука об руку мы шли по парку, и мои любимые поселяне вышли из своих домиков, чтобы поприветствовать моих детей, любовно провожая их глазами; никто не думал о том, что происходит во внешнем мире. И вновь Трианон был для меня раем.
Сын отпустил мою руку и побежал вперед. Достигнув грядки, он остановился, поджидая нас.
— Я разговаривал с кузнечиком, — сказал он, — который смеялся над старым муравьем. Но ведь он не будет смеяться, правда, мамочка, когда наступит зима?
— Когда ты говорил с кузнечиком, мой милый?
— Только что. Ты не могла его видеть. Он выбежал из книжки, когда ты читала. — Он серьезно смотрел на меня.
— Ты все это выдумал, — сказала его сестренка.
Однако он поклялся, что ничего не выдумывает.
— Клянусь, — сказал он.
Я рассмеялась. Однако его манера фантазировать несколько встревожила меня. Она выражалась не в том, что он не хотел быть правдивым, а в том, что у него было такое живое воображение.
Потом он собирал цветы и преподносил их мне и сестренке.
— Мамочка, — сказал он, — когда ты поедешь на бал, я сделаю
— Правда, моя радость?
— Оно будет самым красивым. Красивее бриллиантового колье.
Всегда меня охватывали какие-то неясные предчувствия. Я неожиданно обняла и крепко прижала его к себе.
— Мне бы очень хотелось получить такие цветы, — сказала я.
До меня доходили слухи о том, что происходит в Париже. В те жаркие июльские дни казалось, что город пребывает в ожидании чего-то. Я часто слышала упоминания об опасных фигурах: Мирабо, Робеспьере, Дантоне — и о самом большом предателе из всех — Орлеане, принце королевского дома, который подстрекал страну к восстанию против нас.
— На что он надеется? — настойчиво спрашивала я Людовика. — Надеется занять твое место?
— Это невозможно, — отвечал муж. Однако я слышала, что в парке Пале-Рояль собираются днем и ночью толпы народа и что Орлеанский стал уже королем этой маленькой территории. Ходили слухи, что один из подстрекателей из числа журналистов, Камилл Демулен, оплачивается им. Такие люди действовали против нас.
— Они никогда не достигнут успеха в борьбе против трона, — сказал Людовик.
Мадам Кампан была более спокойной и серьезной, чем когда бы то ни было.
— Говорите мне все, — просила я, — ничего не скрывайте.
— В Париже беспорядки, мадам. По улицам бродят толпы народа, а лавочники баррикадируют двери в своих лавках.
— Насилие! — глухо сказала я. — Как я его ненавижу!
— Дантон и Демулен выступают с речами в парке Пале-Рояль. Они выбросили зеленую кокарду, поскольку это цвет дома графа де Артуа.
— — Я опасаюсь, что их ненависть к Артуа так же сильна, как ко мне.
С грустью я вспомнила о наших совместных сумасбродных приключениях.
— Мадам, в качестве национального флага Франции они избрали флаг трех цветов дома монсеньора де Орлеанского — красного, белого и голубого. Они просят вернуть Неккера обратно и маршируют по улицам с бюстами Неккера и герцога де Орлеанского.
— Потому что они теперь герои.
Людовик вновь изменил свое решение. Теперь он пришел к убеждению, что необходимы решительные действия. Он призовет армию, направит войска к Бастилии. Генеральные штаты должны быть распущены. Направляя войска к Бастилии, король отдал распоряжение, чтобы пушки не использовались против народа.
Я никогда не забуду ночь 14 июля. Жаркий, душный день закончился, и мы удалились в свои апартаменты.
В отличие от Людовика я не могла уснуть. Казалось, его покой никем не будет потревожен. Но пришлось его разбудить, когда прибыл гонец. Им оказался герцог де Ларошфуко де Лианкур, который спешно прискакал из Парижа с ужасной новостью. Его лицо было мертвенно-бледным, голос дрожал.
Я слышала, как он звонил, чтобы его принял король, и поднялась, накинув халат. Слуги короля вступили в спор — король спит, его нельзя тревожить в такой час!