Исповедь королевы
Шрифт:
Лианкур немногословно ответил:
— Разбудите короля, я должен его видеть.
Герцог вошел в спальню.
— Сир! — вскричал он. — Народ взял штурмом Бастилию!
Людовик сел на постель, отгоняя сон.
— Бастилия… — прошептал он.
— Они взяли Бастилию, сир.
— А как же… начальник тюрьмы?..
— Они убили де Лоная, сир. Они вошли в тюрьму с пикой, на которую была нацеплена его голова.
— Похоже, что это мятеж, — сказал король.
— Нет, сир, — серьезно ответил герцог, — это — революция.
Глава 7.
Прощай, моя самая дорогая подруга! Какое это ужасное и необходимое слово:
«прощай».
Мария Антуанетта — мадам де Полиньяк
На нас обрушивался террор.
Однажды в апартаменты, где мы находились с королем, пришел с побелевшими от страха губами Артуа. Веселое выражение с его лица исчезло. Он сказал:
— На улицах Парижа убивают людей. Я только что узнал, что мое имя стоит одним из первых в списке намеченных жертв.
Я подбежала к нему и обняла. С недавних пор между нами установились прохладные отношения, но ведь он был моим деверем, когда-то мы были хорошими друзьями, и осталось так много воспоминаний о наших совместных чудачествах тех дней, когда каждый из нас не разрешал каким бы то ни было заботам тревожить нас.
— Вы должны уехать! — воскликнула я, вообразив ужасную картину, что его голова, так же как голова бедного де Лоная, болтается на пике.
— Да, — сказал король (он был единственным среди нас, кто оставался спокойным), — ты должен подготовиться к отъезду.
Про себя я подумала: а на каком месте в списке находится мое имя? Наверняка в числе первых.
Потом я подумала о тех своих дорогих друзьях (например, Габриелле), которые фигурировали в многочисленных сплетнях (моя милая, милая принцесса де Ламбаль), и сказала:
— За вами последуют и другие.
Артуа, как в старые добрые времена, отгадал мои мысли:
— Говорят и о Полиньяках, — сказал он. Я отправилась в свою комнату, где попросила мадам Кампан позвать Габриеллу. Она пришла встревоженной, я взяла ее за руки и крепко прижала к себе.
— Моя дорогая, — сказала я, — вы должны будете уехать.
— Вы меня прогоняете? Я кивнула головой:
— Пока есть еще время.
— А вы?
— Я должна оставаться с королем.
— И вы думаете…
— Я не думаю, Габриелла. Я не осмеливаюсь.
— Я не могу уехать. Я не покину вас. Здесь же дети.
— Вы хотите походить на этих мятежников, да? Разве вы тоже забыли, что я королева? Вы поедете, Габриелла, поскольку я приказываю вам ехать.
— И оставить вас?
— И оставить меня, — сказала я, — отвернувшись, — поскольку таково мое желание.
— Нет, нет! — умоляла она. — Вы не можете просить меня уехать! Мы делили так много радостей и горя… мы должны оставаться вместе. Вы будете чувствовать себя гораздо спокойнее, если я останусь, чем когда я уеду.
— Спокойнее! Иногда мне кажется, что я никогда больше не буду спокойной и счастливой. Но мне приятнее было бы думать, что вы находитесь далеко отсюда и в безопасности, нежели жить в постоянном страхе, что с вами сделают то
Я вернулась к королю. Из Парижа прибыли гонцы. Народ требовал, чтобы король находился там. Если он не приедет, они пойдут в Версаль и приведут его. Они хотели, чтобы он был в Париже; они хотели «хорошо о нем позаботиться».
— Если ты поедешь, то можешь не вернуться, — сказала я.
— Я должен вернуться, — сказал он так спокойно, как если бы выезжал на охоту.
Народ требовал, чтобы братья короля сопровождали его. Я опасалась не только за короля, но и за Артуа. Ведь о нем говорили, что он мой любовник; это была старая сплетня, но теперь старые сплетни вновь возрождались.
Карета была у входа, и я проводила Людовика до нее.
— Да сохранит тебя Бог, — прошептала я.
Он пожал мне руку. Его рука была твердой. Он был уверен, что его народ не причинит ему вреда, однако я не разделяла его оптимизма. У меня не находилось ответа на вопрос, смогу ли я когда-либо увидеть его вновь.
Я должна как-то занять себя. Мне нельзя было оставаться наедине со своими мыслями. Я представляла себе толпу черни, которая врывается в Версаль с головой Лоная на пике, но вместо начальника Бастилии я видела короля.
Я попыталась действовать нормально. Что самое главное? Дети теряют свою гувернантку. Мне следовало найти им новую.
Подумав немного, я остановилась на мадам де Турзель, вдове, серьезной женщине, обладавшей чертой, которая становилась наиболее ценной, — преданностью.
Я сказала ей о предстоящем назначении, и она поняла его причину. Вероятно, ей было известно, что на улицах сжигают изображения Габриеллы, распространялись непристойные картины и стихи про нас.
О да, мадам де Турзель все понимала, и я хотела сказать ей, что ценю ту спокойную манеру, в которой она поблагодарила меня за оказываемую ей честь, и ее клятву ухаживать за моими детьми до тех пор, пока я разрешу ей делать это.
Я ушла в свои покои. Мне хотелось побыть одной. Ужасный страх овладел мною, что я проявлю беспокойство, охватившее меня. Что происходит с моим мужем в Париже? Неужели они зайдут так далеко, что убьют своего короля? Что мне делать? Должна ли я вместе с детьми готовиться к бегству?
Мне необходимо упаковать вещи. Следует отдать распоряжение подготовить экипажи.
Я пошла в детские покои. Я должна была находиться рядом с детьми, поскольку опасалась предательства.
Сын принес мне книжку с баснями Лафонтена.
— Давай прочитаем про лисицу, мамочка. Я видел лисицу вчера вечером. Мне ее принес солдат…
— Попозже, мой дорогой, — сказала я, погладив его по головке.
Он выглядел озадаченным.
— А где мадам Полиньяк? — спросил он.
— Она у себя в комнате, — ответила его сестричка. — Сейчас она очень занята.