Исповедь королевы
Шрифт:
На следующий день Иосиф покинул меня, но я ничуть не огорчилась. Он был мне хорошим братом, он любил меня, но его разговоры наводили на меня ужасную тоску, и большую часть времени мне трудно было сосредоточиться.
Какое это было долгое путешествие! Принцесса Паарская ехала со мной в карете и пыталась утешить меня, рассказывая о чудесах Версаля и о том, какое блестящее будущее открывалось передо мной. Мы миновали Эннс, Дамбах, Нимфенбур. В Гюнсбурге мы отдыхали два дня у сестры моего отца, принцессы Шарлотты. По Шонбрунну у меня были о ней лишь смутные воспоминания. Некогда она была членом нашего семейства. Мой отец очень любил ее, и они часто подолгу гуляли вместе, но матушку ее присутствие раздражало. Наверное, ее раздражали все,
Мы пересекли Черный лес и прибыли в аббатство Шюттерн, где мне нанес визит граф де Ноай, который должен был стать моим опекуном. Он был стар и очень гордился обязанностями, которые были возложены на него его другом герцогом Шуазельским. Мне он показался тщеславным стариком, и я не могла бы точно сказать, понравился он мне или нет. Граф оставался у меня недолго, так как возникли проблемы с церемонией, которая мне предстояла. Вопрос опять заключался в том, чье имя должно было первым стоять в документах. Принц Стархембургский, который должен был официально передать меня французской стороне, сильно разгневался из-за этого. То же самое чувствовал и граф де Ноай.
В ту ночь я была очень печальна, потому что знала, что это моя последняя ночь на немецкой земле. Вдруг оказалось, что я плачу на руках у принцессы Паарской и снова и снова повторяю:
— Я никогда больше не увижу мою матушку!
В тот день я получила от нее письмо. Должно быть, она села и написала его сразу же после моего отъезда, и я знала, что матушка писала его вся в слезах. Отрывки из этого письма сейчас приходят мне на память:
«Мое дорогое дитя, ты сейчас там, куда привело тебя провидение. Даже если не думать о высоте твоего положения, все равно, ты — самая счастливая из всех своих братьев и сестер. Там ты найдешь нежного отца, который в то же время будет твоим другом. Доверяй ему полностью. Люби его и будь ему покорна. Я не буду ничего говорить о дофине. Ты знаешь, как я деликатна в подобных вопросах. Жена должна во всем повиноваться мужу. У тебя не должно быть другой цели, кроме как угождать ему и исполнять его желания. Единственное настоящее счастье в этом мире — это счастливый брак. Я могу утверждать это на основании моего собственного жизненного опыта. И здесь все зависит от женщины. Она должна быть готовой на все, всегда оставаться кроткой и, кроме того, должна уметь развлечь…»
Я читала и перечитывала это письмо. В ту ночь оно было моим самым большим утешением. На следующий день я въеду в мою новую страну и попрощаюсь со многими людьми, которые так долго сопровождали меня. Мне предстояло еще очень, очень многому научиться — всему тому, чего от меня ожидали, но в тот момент единственное, на что я была способна, — это плакать о моей матушке.
— Я больше никогда не увижу ее снова, — шептала я в подушку.
Смущенная невеста
Этот союз положит начало золотому веку и при счастливом правлении Марии Антуанетты и Луи Огюста наши потомки станут свидетелями продолжения того счастья, которым мы наслаждаемся сейчас под властью Людовика Многолюбимого.
На ничейной территории, на песчаной отмели посреди Рейна, было возведено здание, в котором должна была состояться церемония передачи. Принцесса Паарская внушала мне, что это была
Здание выглядело не слишком внушительно, так как построено оно было в спешке и предназначалось исключительно для этой церемонии. На основе этого меня тотчас же провели в комнату, представляющую собой нечто вроде передней, где сопровождавшие меня дамы сняли с меня всю одежду. Я почувствовала себя такой несчастной, стоя перед ними совершенно обнаженной, что мне пришлось представить себе мою матушку во всей ее строгости, чтобы не разрыдаться. Я положила руку на цепочку, которую много лет носила на шее, словно пытаясь спрятать ее. Но мне не удалось ее сохранить. Эта бедная цепочка была австрийской, поэтому ее пришлось снять.
Я дрожала, пока они одевали меня в мою новую французскую одежду, но не могла не заметить, что эта одежда была более изящной, чем та, что я носила в Австрии. Это обстоятельство улучшило мое настроение. Одежда в моих глазах имела большое значение, и я никогда не могла скрыть волнения при виде новой ткани, нового фасона или бриллианта. Когда я наконец была одета, меня отвели к принцу Стархембургскому, который ждал меня. Он, крепко держа меня за руку, ввел меня в зал, расположенный в центре здания. После маленькой передней зал казался огромным. В центре его стоял стол, покрытый темно-красным бархатом. Принц называл этот зал Салоном передачи. Он отметил, что стол символизирует границу между моей родиной и моей новой страной. Стены зала были украшены гобеленами. Эти гобелены были очень красивы, несмотря на то, что сцены, изображенные на них, были просто ужасными. Они представляли историю Ясона и Медеи. Мой взгляд скользил по ним во время короткой церемонии, и, в то время как мне следовало бы слушать все, что говорилось, я думала об убитых детях Ясона и об огненной колеснице фурий.
Годы спустя я узнала, что поэт Гёте, который тогда был еще юношей и изучал право в Страсбургском университете, пришел посмотреть зал и выразил свое негодование по поводу этих гобеленов. Он прибавил, что не может поверить, что их могли повесить в том самом зале, в котором юной невесте предстоит войти в страну своего будущего мужа. Эти картины, по его словам, изображали «самую ужасную свадьбу, какую только можно себе представить». Впоследствии люди также увидели в этом дурное предзнаменование.
К счастью, церемония была короткой. Меня подвели к столу с другой стороны, было произнесено несколько слов, и вот… я стала француженкой.
Затем принц Стархембургский покинул меня, передав в руки графа де Ноай, который провел меня в переднюю, расположенную во французской части здания. Там он представил меня своей супруге, которая должна была разделить с ним опекунство. Я внезапно почувствовала смущение и мельком взглянула на нее. Единственное, что я осознавала в тот момент, так это то, что я была одинока и испугана и что эта женщина должна была присматриваться за мной. Не раздумывая, я бросилась в ее объятия, будучи уверенной, что этот по-детски непосредственный жест очарует ее.
Но, почувствовав ее холодность, я заглянула ей в лицо. Она выглядела старой… очень старой. Ее лицо покрывали морщины и черты его были суровыми. Какое-то мгновение она, казалось, была напугана моим поведением. Потом мягко, но твердо отстранилась от меня и произнесла:
— Я прошу у мадам дофины разрешения представить ей герцогиню де Виллар…
Я была слишком поражена, чтобы показать свою обиду. Во всяком случае, благодаря воспитанию и наставлениям моей макушки, моя гордость была угнетена до такой степени, что сохранялась лишь на интуитивном уровне. Поскольку я не смогла найти сочувствия у мадам де Ноай, я повернулась к герцогине де Виллар, но обнаружила, что и она также была старой, холодной и далекой.