Исповедь королевы
Шрифт:
Я до сих пор вспоминаю — теперь с ностальгией — те дни и ночи, наполненные беспокойством и опасениями. В большой императорской спальне стоял ледяной холод. Все окна были широко открыты, чтобы свежий воздух мог беспрепятственно проникать внутрь. В комнату залетали снежинки, но гораздо страшнее был резкий холодный ветер. Предполагалось, что у всех нас окна тоже должны были быть открыты, но мне обычно удавалось уговорить слуг закрывать их в моей комнате. Они делали это довольно охотно. Потом окна приходилось снова открывать, чтобы никто не обнаружил, что они закрывались на ночь. Но в спальне моей матушки не было такого
Только сейчас я начала понимать, как она беспокоилась обо мне. Думаю, я стала ее любимой дочерью не только потому, что была любимицей отца, но и потому, что была маленькой, наивной, совершенно неспособной к учению и… уязвимой. Она беспрестанно спрашивала саму себя, что будет со мной. Я благодарю Бога за то, что она не дожила до этих печальных времен и не узнала, какая судьба была уготована ее дочери.
Я не могла все время притворяться спящей, и мы вели с ней долгие беседы. Это были скорее монологи, в которых матушка давала мне инструкции по поводу того, что и как я должна делать. Я помню один из этих разговоров:
— Не будь слишком любопытной. В этом вопросе я особенно беспокоюсь за тебя. Избегай фамильярности в отношениях с подчиненными.
— Да, мама.
— Король Франции избрал мсье и мадам Ноай в качестве твоих опекунов. Если у тебя появятся какие-либо сомнения относительного того, что тебе следует делать, ты должна спросить об этом у них. Настаивай на том, чтобы они предупреждали тебя обо всем, что тебе нужно знать. И не стесняйся спрашивать совета.
— Да, мама.
— Не делай ничего, не посоветовавшись с ними…
Мои мысли были далеко. Мсье и мадам де Ноай… Какие они? Я мысленно рисовала себе нелепые образы, вызывавшие у меня улыбку. Матушка заметила, что я улыбаюсь и, испытывая одновременно и гнев, и нежность, обняла меня и прижала к себе.
— О, мое дорогое дитя, что же будет с тобой? — Там все совсем по-другому. Между французами и австрийцами есть огромная разница. Французы считают всех остальных варварами. Ты должна быть точно такой же, как любая француженка, потому что ты и в самом деле будешь француженкой. Ты станешь дофиной Франции, а со временем — королевой. Но не демонстрируй своего стремления поскорее стать ею. Король заметит это и, конечно, будет недоволен.
Она ничего не сказала о дофине, который должен был стать моим мужем, поэтому я тоже совсем не думала о нем. Все — король, герцог Шуазельский, маркиз де Дюрфор, принц Стархембургский и граф де Мерси-Аржанто, все эти столь важные люди переключили свое внимание с государственных дел на мою особу. В то время я стала государственным делом, причем самым важным из всех дел, которыми им когда-либо приходилось заниматься. Это было настолько нелепо, что мне хотелось смеяться.
— В начале каждого месяца, — сказала матушка, — я буду посылать в Париж посыльного. К этому времени ты должна подготовить письма, чтобы можно было сразу вручить их посыльному, который доставит корреспонденцию
Я кивнула с серьезным видом. Все это казалось мне таким интересным — нечто вроде одной из тех игр, в которые любили играть Фердинанд и Макс. Я уже представляла себе, как буду получать матушкины письма, читать их и потом прятать в каком-нибудь тайнике до тех пор, пока не представится возможность их сжечь.
— Антуанетта, ты не слушаешь меня! — вздохнула матушка.
Такие упреки я постоянно слышала от нее.
— Ничего не рассказывай там о наших семейных делах!
Я снова кивнула. Нет! Я не должна рассказывать им о том, как плакала Каролина; что она писала о безобразном неаполитанском короле; что говорила Мария Амалия о мальчике, за которого должна была выйти замуж; как ненавидел Иосиф свою вторую жену и как его первая жена полюбила Марию Кристину. Я должна забыть обо всем этом.
— Рассказывай о своей семье правдиво, но сдержанно.
Следовало ли мне говорить на эту тему, если меня будут спрашивать? Я размышляла об этом, в то время как матушка продолжала:
— Вставая, всякий раз молись и читай молитвы, стоя на коленях. Каждый день читай духовную книгу. Слушай мессу ежедневно и уединяйся для размышлений, когда для этого будет возможность.
— Да, мама.
Я решила попытаться выполнить все, что она мне говорила.
— Не читай никаких книг или брошюр без разрешения твоего духовника. Не слушай сплетен и никому не покровительствуй.
Конечно, у каждого есть друзья. Я не могла не любить одних больше, чем других, а если я кого-то люблю, то хочу что-то дать этому человеку.
Эти нотации продолжались до бесконечности. Ты должна делать то. Ты не должна делать этого. Я дрожала, слушая ее, потому что в спальне все еще было холодно, хотя погода и улучшалась по мере приближения апреля.
— Ты должна научиться отказывать в своей благосклонности. Это очень важно. Если тебе придется отказать в чем-либо, делай это изящно. Но прежде всего — никогда не стесняйся спросить совета.
— Да, мама.
Потом я уходила либо на занятия с аббатом Вермоном, которые были не так уж неприятны мне, либо к парикмахеру, который стягивал мои волосы в прическу, или на уроки танцев, которые были для меня сплошным удовольствием. Между мсье Новерром и мной установилось такое взаимопонимание, что мы забывали о времени. Обычно для нас был полной неожиданностью приход слуги, который напоминал нам, что мсье аббат или мсье парикмахер ждут меня или же что я должна в течение десяти минут подготовиться к беседе с принцем фон Каунитцем.
— Мы были так поглощены уроком, — говорил Новерр, как бы извиняясь за то, что мы увлеклись таким восхитительным занятием, как урок танцев.
— Ты обожаешь танцы, дитя мое, — говорила мне матушка в своей холодной спальне.
— Да, мама.
— И мсье Новерр говорит, что у тебя получается превосходно. Ах, если бы ты делала такие же успехи во всех твоих занятиях!
Тогда я показывала ей какое-нибудь новое па. Она улыбалась и говорила, что у меня получается очень мило.
— В конце концов, умение танцевать тоже необходимо. Но не забывай, что мы живем в этом мире не для собственного удовольствия. Удовольствия даются нам Господом только как облегчение.