Исповедь королевы
Шрифт:
— Но у меня нет выбора! Этого хочет моя матушка. Она боится, что король рассердится не только на меня, но и на Австрию.
— Очень часто короля приходится спасать от него самого.
— Все же мне придется сделать это, — сказала я.
Аделаида успокоилась. Ее сестры сели, глядя на нее в ожидании. Я решила, что теперь даже она разделяет эту точку зрения.
Но мне следовало бы лучше знать ее.
По всему двору ходили слухи. «Сегодня дофина будет разговаривать с Дюбарри!», «La guerre des femmes [37] закончилась победой любовницы»… Все, кто держал пари против такого исхода, остались в дураках. Но им, несомненно,
37
Война женщин (фр.)
В салоне собрались дамы. Они ожидали моего приближения. Обычно я проходила между ними, обращаясь к каждой из них по очереди. Но теперь среди них была мадам Дюбарри. Я видела, как нетерпеливо она ждала моего приближения. Ее голубые глаза были широко раскрыты, но в них был лишь слабый отблеск торжества. Она не желала моего унижения, а лишь пыталась облегчить свое положение, которое стало для нее непереносимым.
Мне было нелегко, но уступить было необходимо. Я не могла посмеяться над королем Франции и императрицей Австрии. Всего лишь две дамы отделяли меня от нее. Я старалась укрепить свой дух. Я была готова.
Вдруг я почувствовала легкое прикосновение к своей руке и, обернувшись, увидела Аделаиду. В глазах ее было лукавое и торжествующее выражение.
— Король ждет нас в апартаментах мадам Виктории. Не пора ли нам идти туда? — сказала она.
Вначале я колебалась, но потом повернулась и вышла из салона вместе с тетушками. Позади меня воцарилась мертвая тишина. Я унизила эту Дюбарри так, как еще никогда не унижала раньше.
В своих апартаментах тетушки возбужденно щебетали:
— Посмотри, как мы перехитрили их! Просто немыслимо, чтобы ты, супруга Берри, разговаривала с этой женщиной!
Я ожидала бури, и я знала, что мне не придется ждать долго.
Пришел Мерси и сообщил мне, что на этот раз король рассердился по-настоящему. Он послал за ним и холодно сказал, что его план, кажется, не удался и что ему придется вмешаться самому.
— Я послал нарочного в Вену с подробным отчетом о том, что произошло, — сказал Мерси.
На этот раз матушка сама написала мне:
«Страх и смущение, которые ты проявляешь, когда речь идет о том, чтобы поговорить с тем, с кем тебе советовали поговорить, — это и смешно, и наивно. Откуда это беспокойство, когда надо лишь сказать кому-то: «Добрый день»? Откуда это волнение из-за одного лишь торопливого слова… что-нибудь о платье или о веере? Ты позволила поработить себя, и даже чувство дола уже не является для тебя достаточно весомым основанием, чтобы изменить свое поведение. Я сама вынуждена писать тебе об этом глупейшем деле! Мерси сообщил мне о желании короля, а ты имела безрассудство обмануть его надежды! Какая причина может быть у тебя для такого поведения? Нет у тебя никакой причины! Совершенно неуместно с твоей стороны видеть мадам Дюбарри в каком-либо ином свете, кроме как в качестве дамы, которой король оказывает честь своим обществом. Ты — первая из подданных короля и обязана подчиняться ему. Ты должна подавать хороший пример. Ты должна показать дамам и господам Версаля, что готова повиноваться своему господину. Если бы тебя попросили о чем-нибудь интимном, о чем-нибудь предосудительном, то ни я и никто другой не посоветовали бы тебе повиноваться. Но тебя попросили всего лишь сказать несколько слов, посмотреть на нее благосклонно и улыбнуться — не ради нее, а ради твоего дедушки, который является не только твоим господином, но и твоим благодетелем!»
Прочитав это письмо, я почувствовала себя смущенной. Казалось, все те идеалы,
Мой ответ был готов через несколько минут. В нем говорилось:
«Я вовсе не хочу сказать, что отказываюсь разговаривать с ней, но не могу согласиться с тем, что должна заговорить с ней в заранее назначенный час или в определенный, заранее известный ей день, чтобы она могла торжествовать по этому поводу».
Все эти объяснения — лишь пустая игра слов. Мое поражение в этой войне было очевидным.
Я заговорила с ней в день Нового года. Все знали, что это случится именно тогда, и были готовы к этому. По очереди, в порядке согласно занимаемому положению, дамы проходили мимо меня, и среди них была мадам Дюбарри.
На этот раз не случилось ничего, что могло бы помешать мне заговорить с ней. Тетушки пытались настроить меня соответствующим образом, но я не стала их слушать. Мерси обратил мое внимание на то обстоятельство, что хотя они поносили мадам Дюбарри, тем не менее, оказавшись с ней лицом к лицу, вели себя достаточно дружелюбно по отношению к ней. Неужели я не замечала этого? Не следует ли мне быть поосторожнее с дамами, которые могут вести себя подобным образом?
И вот теперь мы стояли с ней лицом к лицу. У нее был немного извиняющийся вид. Она как бы хотела сказать: «Я не хочу доставлять вам слишком больших неприятностей, но вы же видите, что это необходимо сделать!»
Если бы я была благоразумнее, то поняла бы, что она и в самом деле чувствовала это. Но для меня в ту пору все имело либо черный, либо белый цвет. Она была грешной женщиной, а следовательно, злой.
Я сказала ей фразу, которую отрепетировала заранее:
— II у a bien du mond aujourd’hui a Versailles. [38]
38
Сегодня в Версале много народу (фр.).
Этого было достаточно. Ее прекрасные глаза засияли от радости, ее прелестные губы нежно улыбнулись. Но я прошла мимо.
Наконец-то свершилось! Весь двор говорил только об этом. Когда я встретила короля, он обнял меня. Мерси держался великодушно. Мадам Дюбарри была счастлива. Только одни тетушки выражали недовольство. Однако я заметила, что Мерси был прав: они действительно всегда были приветливы с мадам Дюбарри лично и в то же время говорили о ней такие оскорбительные вещи за ее спиной.
Но все же моя гордость была уязвлена.
— Итак, поговорила с ней один раз, — сказала я Мерси, — но больше этого никогда не случится. Никогда больше эта женщина не услышит звук моего голоса!
Я написала моей матушке следующее:
«Не сомневаюсь, что Мерси рассказал вам о случившемся в первый день года. Надеюсь, Вы будете довольны. Хочу заверить Вас в том, что всегда готова принести в жертву свои личные предубеждения, если только от меня не потребуют того, что идет против моей чести».
Никогда прежде я не писала матушке в таком тоне. Я становилась взрослой.
Разумеется, весь двор потешался по этому поводу. Встречаясь на главной лестнице, все шептали друг другу: «Il y a bien du mond aujourd’hui a Versailles». Служанки тоже хихикали в спальнях. Какое-то время это была самая популярная фраза во дворце.
Зато, по крайней мере, занявшись обсуждением этой бессодержательной фразы, брошенной мной в салоне, они на время перестали строить всевозможные предположения по поводу того, что происходило в нашей спальне.