Исповедь королевы
Шрифт:
Элизабет и я обменялись взглядами, полными ужаса, Иосиф демонстративно не обращал внимания на борющихся молодых людей и продолжал беседовать с нами, не выказывая ни малейшего удивления по поводу происходящего.
Позже я заметила брату:
— Мадам Элизабет уже стала настоящей женщиной!
На что Иосиф ответил с суровым видом:
— Было бы лучше, если бы король стал настоящим мужчиной!
Я страстно желала показать Иосифу Малый Трианон и на следующий день взяла его туда с собой. Прислуживать нам должны были только две дамы, потому что, как я сказала Иосифу, Трианон был моим убежищем и
Я повела его посмотреть мой английский сад, которым невероятно гордилась и который был к тому времени почти закончен.
Но его это не заинтересовало. Он начал читать мне проповеди.
Неужели я не понимаю, что иду к катастрофе? Я окружила себя мужчинами и женщинами с сомнительной нравственностью. Ничего удивительного, что моя собственная нравственность оказалась под вопросом.
— Ты легкомысленна! — воскликнул он. — Ты не думаешь ни о чем, кроме удовольствий!
— Но ведь должна же я чем-то занимать свое время!
— Тогда займи его чем-нибудь стоящим!
— Если бы у меня были дети…
— Вот в этом-то все и дело! Но твое поведение по отношению к королю не нравится мне.
— Не нравится тебе?
— Жена должна угождать своему мужу. А ты не стремишься доставить ему удовольствие.
— Его вкусы очень сильно отличаются от моих.
— Нужно постараться сделать так, чтобы его вкусы стали твоими.
— Мой брат может представить меня работающей в кузнице?
Я вытянула руку.
— Ты можешь себе представить меня изготавливающий замки… или, может быть, борющейся на полу с моими невестками? Следовать вкусам короля для меня совершенно невозможно!
— Конечно, тебе не следует делать всего этого. Но все же следует больше угождать ему. Ты должна всячески показывать, что его общество доставляет тебе удовольствие, и всегда помнить, что можешь многое сделать для того, чтобы он стал нормальным мужчиной.
Я промолчала. А Иосиф продолжал читать мне нотации по поводу того, что я танцую все ночи напролет, играю в азартные игры, по поводу моего выбора друзей и моей расточительности.
Я кротко ответила:
— Я постараюсь исправиться, Иосиф!
И действительно, с тех пор как у меня появился маленький Арман, я немного исправилась. Но, как бы я ни любила этого малыша, он только вызывал у меня еще более сильное желание иметь своих собственных детей.
Иосиф отказался покинуть свои меблированные комнаты и заявил, что желает увидеть Париж как турист, а не как император. Он выезжал из Версаля в своем небольшом открытом экипаже, неброско одетый, в простом пальто красновато-коричневого цвета. С ним были двое слуг, одетых в одежду серых тонов. Приехав в столицу, он оставлял свой экипаж и ходил по улицам в надежде, что его примут за человека из народа. Но делал он это так нарочито, что люди в большинстве своем догадывались, что он — важная персона. Поскольку было известно, что мой брат приехал к нам с визитом и что он — простой человек, который любит оставаться неузнанным, его личность была быстро установлена.
Он заходил в магазины и сам делал покупки, в то время как его лакеи ожидали его снаружи. Если он слышал, что люди шептали: «Это император!» — он притворялся, что не слышит, и только старался еще более походить на обычного горожанина.
Иосиф возвращался из этих поездок слегка забрызганный парижской грязью, зато невероятно довольный. Я замечала, что Париж начинает очаровывать
Луи он тоже читал нотации. Что он знает о своем народе? Долг правителя состоит в том, чтобы смешиваться с народом — разумеется, инкогнито. Луи должен встать рано утром и посмотреть, как на рынок приезжают крестьяне из сельской местности торговать своими продуктами, должен побывать среди пекарей Гонессы, увидеть садоводов, привозящих в город свои тачки, наполненные фруктами и овощами; чиновников, спешащих на работу; официантов в магазинчиках, торгующих лимонадом, подающих своим ранним посетителям кофе и булочки. Ему следовало бы купить чашечку кофе у одной из тех женщин, что носят на спинах кофейники, и выпить его, стоя на улице, из глиняной чашки. Ему следует поездить в carraba и в «ночном горшке».
Только таким способом король может узнать, что думает его народ о нем самом и о его правительстве. И все это ему следует делать инкогнито.
И действительно казалось, что Иосиф больше интересуется жизнью французского народа, чем кто-либо из членов королевской семьи. Во время своих экскурсий он посещал музеи, типографии и фабрики. Он хотел видеть, как приготовляются краски, и бродил по улицам Жюивери, Мармузе и другим подобным местам, чтобы побеседовать с рабочими. Его акцент, его решительный настрой на то, чтобы его не узнали, — все это выдавало его. Вскоре парижане уже знали, что среди них находится австрийский император, и выискивали его в толпе. Они сразу же узнавали его по простой красновато-коричневой одежде, по ненапудренным волосам, простым манерам, по его настойчивому стремлению показать им, что он — один из них, и по его пренебрежению к этикету. Парижане были в восторге от Иосифа, и он стал крайне популярным. В тех редких случаях, когда его видели вместе с нами, все их приветствия предназначались только ему.
Я заметила, что втайне он испытывал удовлетворение, и поняла, что его любимой ролью была та, когда люди вдруг неожиданно обнаруживали, что он император.
С мыльного завода он направлялся к мастерам по изготовлению гобеленов, в ботанические сады и больницы. Все это гораздо больше интересовало его, чем театры и балы в Опере. Несмотря на это, он все же соблаговолил посетить Французскую комедию. Он также навестил мадам Дюбарри. Она в то время находилась в Лувесьене, который достался ей после того, как она провела два с половиной года в Понт-о-Дам. Это устроил для нее ее старый друг Морепа.
Такой поступок моего брата я не могла понять. Разве что ему было любопытно посмотреть на эту исключительно красивую женщину… или, может быть, показать, что он — терпимый и свободомыслящий человек и его не шокирует жизнь, которую она вела. Меня удивило, что при этом у него не нашлось времени для герцога Шуазельского, который был добрым другом Австрии до того, как попал в немилость, и благодаря которому состоялось мое замужество.
Иронией судьбы казалось также и то, что тот же самый народ, который критиковал меня за пренебрежение к этикету, так восхищался Иосифом, который делал то же самое.