Исповедь королевы
Шрифт:
— Нет, не будет! — ответил мой муж необычно резким для него тоном. — Ты можешь быть уверена в этом!
Бедный Луи! Сейчас я часто думаю о нем. Он понимал многое, чего я не могла понять. Он был умен и мог бы быть хорошим королем. У него была самая большая сила воли на свете. Он был самым добрым и великодушным из всех людей и не искал ничего для себя. У него были министры — Морепа, Тюрго, вместо которого он назначил Некера, которого, в свою очередь, сменил Калонн. Но ни один из этих министров не был достаточно искусным, чтобы благополучно провести нас через разверзшуюся перед нами пропасть, которая к тому же быстро расширялась прямо у нас под ногами. Милый Луи! Он так хотел всем угодить! Но как трудно угодить всем и каждому!
События, связанные с пьесой «Женитьба Фигаро» — вот характерный пример проявления слабости Луи и моего легкомыслия.
Когда постановка «Фигаро» была запрещена, все чрезвычайно заинтересовались этой пьесой. Бомарше заявил, что только маленькие люди боятся маленьких сочинений. Как это было умно с его стороны и как хорошо он понимал человеческую природу! Никто не желал, чтобы его считали «маленьким человеком», и у него всюду появлялись сторонники. Габриелла сообщила мне, что, по мнению ее семьи, пьеса должна быть исполнена. Что же это за общество, где писателям не позволяют высказывать свои мысли? Пусть даже пьеса не будет исполняться, но что могло помешать людям прочесть ее?
«Вы читали «Фигаро»?» Этот вопрос постоянно слышался повсюду. Если вы не читали эту пьесу, если вы немедленно не разражались похвалами в ее адрес, значит, вы «маленький человек». Так сказал мудрый Бомарше.
Только Екатерина Великая и ее сын, великий князь Павел, решительно встали на сторону Бомарше и выразили свое одобрение по поводу этой пьесы, заявив, что поставят ее у себя в России. Но самым главным сторонником пьесы был Артуа. Думаю, ему просто очень хотелось, чтобы мы играли в ней, поэтому он так решительно выступал за ее постановку. Он был такой же легкомысленный, как и я, и даже зашел настолько далеко, что приказал начать репетировать в театре, принадлежавшем королю, «Menus Plaisirs» [108] . Но мой муж сразу же проявил твердость. Как только начали прибывать зрители, он послал герцога де Виллекье, чтобы тот запретил представление.
108
«Маленькие удовольствия» (фр.).
Вскоре после этого граф де Водрей, любовник Габриеллы, заявил, что не видит причины, почему бы не исполнить пьесу частным образом. Он собрал актеров и актрис из Французской комедии, и спектакль был поставлен в его замке Женневийе. Артуа тоже приехал туда, чтобы увидеть исполнение пьесы. Все присутствовавшие там заявили, что это настоящий шедевр, и спрашивали, что же будет с французской литературой, если даже самых значительных ее творцов заставляют молчать.
Бомарше в самой пьесе высмеял цензуру:
«При условии, что в своих произведениях я не буду говорить о власти, о религии, о политике, о морали, о чиновниках из влиятельных органов, о других спектаклях, о тех, кто чего-то требует, я могу свободно публиковать все что угодно под контролем двух-трех цензоров».
Многие заявляли, что это уже совершенно нестерпимо. Ведь Франция была центром культуры. Любая страна, которая не ценит своих художников, совершает культурное самоубийство.
Луи уже начинал колебаться, а я повторяла ему все аргументы за постановку пьесы, которые слышала. Если изъять несколько наиболее оскорбительных мест…
— Возможно, — сказал король, — Мы
Это была уже наполовину победа. Я знала, что скоро его удастся убедить окончательно.
И я была права. В апреле 1784 года «Женитьба Фигаро» исполнялась в театре Французской комедии, и все бросились доставать билеты. Члены знатных семейств весь день оставались в театре, чтобы охранять свои места. В течение целого дня возле здания театра сохранялась толпа, и, когда двери театра наконец открылись, она повалила внутрь. Люди стояли в проходах между рядами и слушали, очарованные спектаклем.
Париж бурно радовался постановке «Фигаро». Пьесу цитировали по всей стране.
Это была победа культуры. Но дворянство не понимало того, что это было еще одним шагом по направлению к гильотине.
Я думала, что была права, присоединив свой голос к голосам тех, кто убеждал короля разрешить постановку пьесы. Я хотела показать, как ценю Бомарше, и оказать ему честь, поэтому предложила, чтобы небольшая группа моих друзей исполнила в Трианоне его пьесу «Le Barbier de Seville» [109] . Сама я должна была играть роль Розины.
109
«Севильский цирюльник» (фр.).
В начале августа 1785 года, пять месяцев спустя после рождения моего обожаемого Луи-Шарля, я находилась в Трианоне. Я собиралась пробыть там до фестиваля Сен-Луи. Кроме того, я оставалась, чтобы играть в «Севильском цирюльнике».
Как всегда, в своем уютном гнездышке я чувствовала себя счастливее, чем где-либо. Помню, как я бродила по садам, чтобы полюбоваться на цветы и посмотреть, каких успехов добились мои работники. В Трианоне все время происходили какие-нибудь изменения. Я останавливалась возле летнего дома, чтобы полюбоваться моим театром с его ионическими колоннами, поддерживающими фронтон, на котором был высечен купидон, держащий лиру, и лавровый венок. Помню, какой трепет я всегда испытывала, входя в театр, и какая радость охватывала меня при виде его белых и золотых украшений. Над занавесом, скрывающим сцену, две прелестные нимфы держали щит с моим гербом. Потолок был покрыт великолепной росписью, выполненной Лагрене. Театр казался очень маленьким, когда его сцена была скрыта за занавесом. Эта сцена была предметом моей гордости и восторга. Она была огромная и достаточно велика для исполнения любого спектакля. Возможно, пространство, предусмотренное для зрителей, было небольшим, ну так что из того — ведь это был семейный театр, который не предусматривал большого количества публики.
Чем я больше всего наслаждалась в Трианоне, помимо игры в театре, так это мероприятиями, которые назывались «воскресными балами». Любой человек, одетый соответствующим образом, мог посещать их. Я велела, чтобы мне представляли матерей с детьми и нянь с их подопечными. Я наслаждалась, беседуя с попечительницами малышей об очаровательных привычках или о болезнях их подопечных. Я разговаривала с детьми и рассказывала им о себе. В такие минуты я чувствовала себя очень счастливой. Иногда я принимала участие в традиционных танцах, переходя от одного партнера к другому, дабы показать людям, что в Трианоне обходятся без версальской педантичности.
В то время я была особенно счастлива, не подозревая о том, что вот-вот разразится буря. Откуда мне было знать об этом? Ведь все начиналось так просто!
Король преподнес своему племяннику, сыну Артуа, подарок — бриллиантовый эполет и пряжки. Он заказал их у придворных ювелиров — Бёмера и Бассенжа — и попросил их доставить все это мне.
После того как Бёмер в случае с бриллиантовым ожерельем устроил такую нелицеприятную сцену в присутствии моей дочери, я приказала, чтобы он больше не показывался мне на глаза, а имел дело с моим камердинером.