Исповедь мачехи
Шрифт:
Все эти годы жизни с Алевтиной окружающие люди смотрели на меня то как на ненормальную, то как на святую… Мне нравился и тот и другой вариант. Я верила, искренне верила, что Аля – моя дочь… Ведь не важно, кто родил, важно, кто воспитал… Когда я должна была принять какое-то решение касательно Алевтины, я неизменно задавала себе вопрос: «А если бы речь шла о Маше?» Правда, справедливости ради надо сказать, что к своей родной дочери я всегда относилась и отношусь строже…
Я захлебывалась
К счастью, из своих летних поездок вернулись Маша и Егор. Мы жили в Доме. Прошло несколько дней, радость от встречи улеглась, и как-то перед сном Егор спросил меня:
– Мама, а как дела у Али? Какие есть новости?
– Давай, сынок, отложим этот разговор до момента, когда будем все вместе, с папой, хорошо?
– Значит, новостей нет, – резюмировал Егор.
– Новости есть. Но сообщать мы их вам будем вместе с папой. И хватит об этом.
Буквально на следующий день Маша:
– Мамочка, ну когда Алька приедет? Я соскучилась! Все лето не виделись, мне столько ей рассказать надо!
– Машуль… Давай поговорим вместе с папой…
– А давай я ей сама позвоню и спрошу, когда она приедет?
– Нет, Машенька, не стоит. Подождем папу.
Мне пришлось пересказать эти разговоры Андрею.
– Нам надо как-то поговорить с детьми, надо что-то им рассказать… И лучше, если это будет правда. Прикрывать Алевтину уже не стоит, – предложила я мужу.
– Согласен. Но только говорить буду я и так, как считаю нужным.
– Хорошо…
В субботу утром, как обычно, все дети улеглись вокруг меня на кровати, Андрей, который уже успел покосить траву на газонах вокруг Дома, сидел рядом.
– Пап, – Егор смотрел на отца своим, как всегда, открытым и улыбающимся взглядом, – мама сказала, что ты нам расскажешь про Алю. Когда она к нам приедет?
– Сынок… Дети… – Было видно, что Андрей не знает, с чего начать.
– Ой… Она заболела? – испуганно спросила Маша. – Папа, что у тебя с лицом?
– Нет, Машуль, не заболела… Слава Богу…
– Слава Богу, – отозвались дети.
– Давайте с самого начала, – приготовился Андрей, а маленькие, глупенькие Машка и Егорка уселись поудобнее и укутались одеялами для уюта: по детям было видно, что они приготовились слушать хорошую сказку, сказку со счастливым концом. – Так вот. Вы знаете, что мы всегда все вместе обсуждаем самые важные дела нашей семьи, никогда не обсуждаем друг друга, что называется, за спиной. Вот и сейчас я хочу поговорить с вами открыто и предельно честно. – Дети заметно притихли. – Вы знаете и помните все, что происходило с Алей весной и летом. Мы с мамой знаем, как вы любите сестру, как переживаете за нее, как скучаете по ней. Пока вас не было, ничего не изменилось: Алевтина так и не стала с нами общаться. Я несколько раз просил ее о встрече, но тщетно. Согласилась встретиться она только пятого августа…
– Вот
– С апреля, – ответил Андрей, – давайте вы не станете меня перебивать, мне непросто все это рассказывать.
– Прости, – прошептала съежившаяся Маша, которая уже почувствовала, что ничего хорошего они с Егором не услышат.
– Так вот, пятого августа я перед работой встретился с Алей, чтобы спросить, как мы дальше будем жить, и попросил объяснить, что происходит. – и Андрей без утайки рассказал детям все подробности разговора с их старшей сестрой.
Когда он замолчал, Маша плакала, а у Егора впервые, как у взрослого мужчины, заходили желваки…
– Папа, за что она так с нами? – всхлипывая, спросила Маша.
– Ну, не с вами, а только со мной и папой, – встряла я в разговор, – не надо обобщать.
– Я еще не закончил, – остановил начавшееся обсуждение Андрей. – Дети! И прежде всего Егор, – отец пристально смотрел на сына, – после всего того, что произошло, к сожалению, я вынужден констатировать, что вас только трое… Мы с мамой, и прежде всего я, не смогли сделать так, чтобы у вас были старшие сестры… Ну, или хотя бы одна старшая сестра. – Андрей горько опустил голову. – Мне очень жаль…
– Папа, – решительно сказал Егор, – вы с мамой сделали все, что могли, мы же все видели, все на наших глазах происходило, вот только Иван совсем Алю знать не будет… Но… Подождите, этого не может быть, – возбужденно продолжал Егор, – она должна же была что-то объяснить… Мама! Ты-то с Алькой говорила? Ну не могла же она, не объяснившись с тобой, прийти к папе и сказать, что ты такая… такая гадина… И потом, все вокруг знают, что это неправда. Ей никто не поверит! Папа! Папа! Ты-то как разрешил Альке все это про маму говорить?
– Егор! Сыночек, – глухо сказала я, – она это говорила не о маме, о мачехе…
– Мамочка, – бросилась меня обнимать Маша, – ты только не верь, только не слушай никого. Ты самая-самая лучшая мама на свете!
– Мама – возможно, но не мачеха, – ответила я дочери и расплакалась. В то утро я плакала перед своими детьми впервые так… открыто. Они никогда, никогда не видели меня такой…
Я не старалась держать себя в руках, не думала о том, что могу напугать детей, не слышала своих подвываний, меня не заботило то, что льется уже не только из глаз, но и из носа… Андрей даже не пытался меня успокоить. Он понимал: мне надо выплакать свою боль…
«Это даже хорошо, что ты поплакала, должно стать легче. Жаль, что я так не могу», – сказал муж мне потом.
– Папа, – заговорил Егор, когда я чуть-чуть успокоилась, – а почему Аля не приехала к нам, в наш Дом? Ведь мы всегда решали все наши семейные дела вместе. Вот когда замуж собиралась выходить, она же приезжала…
– Или когда квартиру меняла. Тоже мы здесь решали, – вставила свои пять копеек Маша…
– Если она решила перестать с нами общаться, она должна была это сказать нам всем, а не тебе в каком-то кафе. – Егор смотрел в глаза отцу.