Исповедь мачехи
Шрифт:
– Скажите, что с ней? – я смотрела в глаза пожилого мужчины-фельдшера.
– Вам сказать с точки зрения медицинской или человеческой? – ответил доктор, пристально на меня посмотрев.
– Давайте сначала с медицинской…
– Горло спокойное, живот спокойный… Уколы сделали. Будем ждать, пока спадет температура и ребенок уснет.
– Спасибо.
– Знаете, я не имею права как врач говорить вам это… Я вам как человек скажу. Я много детей вижу. И во многих домах бываю. У вас книг много. Сразу понятно, что они не для мебели стоят…
– Читают, – кивнула я.
– Ну вот оттого и жить им тяжело. Вы поговорите с вашей Машей. Поговорите предельно откровенно. У нее внутри нарыв какой-то…
– Что?! – я почти вскрикнула.
– Я про душевное состояние вашей дочери говорю. Я не экстрасенс, но вижу, что-то она очень сильно переживает…
– Да… И, похоже, я не до конца отдавала себе отчет в том, насколько сильно, – горько согласилась я.
– Простите, – аккуратно начал доктор, – у вас дома все в порядке?
– Ну, это смотря что иметь в виду…
– Я спрошу прямо: у вас все живы-здоровы?
– Ой, слава Богу, да… В этом у нас все хорошо, – с облегчением отозвалась я.
– Ну и замечательно, – улыбнулся врач. – Давайте Маше температуру снова измерим.
Температура упала. Маша уснула. Я проводила врачей. Погасила в квартире свет и села рядом с дочкой. Моя семья спала.
А я все вспоминала вопрос: «У вас все живы-здоровы?»
На самом деле я не знала ответа…
Утром Маша проснулась с нормальной температурой, папа укутал ее в одеяло и принес к нам в комнату.
– Машуль, давай поговорим? – предложила я.
– Давайте, – как-то безучастно ответила дочь.
– Расскажи нам с папой, пожалуйста, что тебя так тревожит? Тебя кто-то обидел? Ты только скажи… Где болит? Что происходит? – Я гладила Машу по головушке и не знала, как правильно вывести ее на откровенный разговор.
– Машенька, может быть, что-то в школе не так? – поддержал меня муж.
– Мам! Пап! Все у меня хорошо… – как-то сразу возбужденно заговорила Маша. – И в школе тоже. И обидеть меня никто не может… Но вот у меня есть вопрос к вам. Можно я его задам?
– Конечно, конечно, – наперебой закивали мы.
– Только вы не обижайтесь на меня, пожалуйста…
– Ну что ты, доченька…
– Я очень боюсь вам сделать больно… Но скажите, разве вы сделали для Али все, что были должны? Разве мы могли бросить ее одну? Мы даже не знаем, как она живет! Может, ей там есть нечего и сапоги совсем прохудились… – И тут Маша горько расплакалась.
Такого растерянного лица у своего мужа я не видела никогда. Он бросился Машу целовать, обнимать, вытирать ей слезы, схватил на руки… А я сидела напротив них на стуле, закрыв лицо руками…
– Маша, – решительно сказала я, – давай прямо сейчас позвоним Але и попросим приехать сюда, чтобы вы поговорили.
– Не вы, а мы… Мы все вместе, – продолжая плакать, почти кричала дочка.
– Машенька,
– Я? – уже совсем перешла на истеричный крик Маша. – Я-то готова… А вы? Вы себя ведете как взрослые люди? Разве взрослые люди могли не дать шанса, последнего шанса своему ребенку? Мы все даже не дали Альке шанса объяснить, что произошло! Мы не дали ей шанса, – рыдала Маша.
Андрей ушел на кухню. Вернулся с чашкой воды.
– Возьми себя в руки, – жестко сказал он, – прекрати истерику, – и протянул Маше воду, – пей немедленно и успокойся. Я должен с тобой поговорить. Я принял решение и расскажу тебе все как есть, без утайки. Ты готова?
– Да… Да… – всхлипывала Маша.
– Разговор будет долгим и тяжелым. Сначала я расскажу тебе все как есть, а потом ты решишь, станем ли мы звонить Але, чтобы пригласить ее к нам в дом. Хорошо?
– Хорошо, – вытирая слезы, ответила Маша.
И папа стал рассказывать дочери все с самого начала. С момента рождения Али. Это была исповедь отца…
Наверное, так должно было быть. Для того чтобы Андрей мог выплеснуть свою боль в мир, дать себе возможность освободиться от тяжкого груза, от этого чувства тупой безысходности.
Маша внимательно слушала папу, не отвлекаясь ни на что и не шевелясь. Рядом так же сидел Егор. И даже маленький Иван притих.
Я слушала мужа и почти ничего не слышала. Я только видела, как ему тяжело.
– Когда я в последний раз виделся с Алей, – говорил, заканчивая, Андрей, – она четко сказала мне: «Я не считаю нужным поддерживать отношения с вами…» Понимаете? Алевтина – взрослый человек, и она говорила эти слова осознанно. А я, осознанно желая Алю хоть как-то поддержать и не дать ей совсем упасть в ваших глазах, не рассказал вам, дети, с самого начала все как есть… Я не смог тогда повторить вам эту фразу моей дочери. И прошу у вас за это прощения. Я должен был рассказать вам сразу всю правду. Конечно, вам было бы тяжелей от этого, но зато сейчас не было бы так плохо… Простите.
– И ты меня, папа, прости, – прошептала Маша, – и ты, мама, тоже… Я ведь не знала, что она так сказала… Что не хочет общаться… Мама! Что с ней? – растерянно смотрела на меня моя маленькая девочка. Мне так хотелось закрыть Машу от этой боли, от этой взрослой жестокой жизни, но разум взял верх, понимая, что этот урок «нелюбви» моя дочь усвоит на всю оставшуюся жизнь.
– Машуль, я хочу дать прочитать тебе одно письмо… Наверное, мне надо было тоже, как и папе, рассказать вам все как есть с самого начала… Но мы надеялись, что у Али просто временное помутнение рассудка, что все скоро встанет на свои места и мы забудем про эту историю, как про страшный сон… – И я протянула Маше компьютер с текстом моего письма Але, которое я писала ей в мае, когда собирала младшую дочь в «Артек».