Исповедь моего сердца
Шрифт:
Кристофер, ты слушаешь меня?
Да, мэм.
Да, Элоиза.
Да, Элоиза.
Так ты слушаешь или спишь наяву?.. Готова поклясться, что твои мысли где-то далеко!
Вовсе нет, Элоиза.
Тебе наскучил Атлантик-Сити? Ты счастлив? Может быть, нам податься куда-нибудь в другое место?
Как пожелаешь, Элоиза.
Несомненно, нам пора пожениться!
Да, несомненно.
Но ты любишьсвою Элоизу? Больше всего на свете?
О да.
И тебя не тревожит будущее? Жестокая людская молва?
О
И ты не жалеешь о несбывшемся предназначении? Пожалуйста, скажи мне, дорогой, что ты не жалеешь,потому что было бы очень дурно с моей стороны встать между тобой и надеждами, которые Бог на тебя возлагает.
Бог возлагает на меня надежды?
Ну, ты ведь должен был стать священником…
Но Бог совершенно очевидно желает, мэм, чтобы я не становился священником… поскольку он прибрал к себе моего отца и таким образом учебе моей настал конец.
Ну конечно, дорогой!.. Полагаю, ты совершенно прав.
И вы, мэм, не можете встать между мной и Богом… потому что Бог сказал мне, что вы — это то, что он мне предназначил. Если бы это было не так, разве мог бы я оказаться в таком месте?
Да, сладкий мой Кристофер: думаю, ты прав.
Как же я могу быть не прав, мэм, если сам Бог послал меня вам?.. Ведь все, что мы делаем, говорим, думаем, чего желаем, предопределено Им.
Да, следует признать: порой Кристофер пугает Элоизу. Чуть-чуть.
Заставляет ее дрожать. Заставляет шевелиться волосы у нее на затылке.
Когда он так по-деловому говорит о Боге, о Божьем промысле.
Как будто он верует! — доверительно сообщает Элоиза разведенной даме, с которой в последнее время сдружилась . Как будто то, что для других — пустая болтовня, для него есть действительно слово Божие.
Позднее утро в гостиничном люксе, наполненном тяжелым ароматом вчерашних цветов, смешанным с застоявшимся запахом несвежего шампанского, печеночного паштета и остатков сыра горгонцола. И еще: горячечное безумие скомканных в исступлении атласных простыней, смятых и испачканных косметикой Элоизы наволочек, отороченных кружевами, зеркал в золоченых рамах, ничего не отражающих, и где-то неподалеку, через несколько комнат, раздражающий скулеж Принцессы и Сан-Суси, обезумевших от ревности к новой хозяйкиной любви. Горячечное безумие при виде этих сильных мускулистых ног, жилистых ног, покрытых светлыми вьющимися волосками, и кустиков более темных и жестких курчавых волос под мышками, на животе, в паху. И не важно, что между пальцами ног у Кристофера — патина застарелой грязи, не важно, что на руках под ногтями — навечно въевшаяся чернота, не важно, что невежественный мир вопит: «Дура!.. Шлюха!.. Прелюбодейка и… совратительница!»
Потому что Элоиза Пек может всем заткнуть рот одним-единственным словом — Любовь.
Посмеет ли она сейчас, когда он спит?.. сейчас, когда его дыхание напоминает хриплое похрапывание, а тело излучает влажный прогорклый жар? Посмеет ли она сейчас, после выпитой бутылки шампанского, когда весь мир у нее в голове словно бы накренился, поцеловать своего возлюбленного в эти запретные, но самые восхитительные места?
Тайный поцелуй;
Отец учил: к Игре нельзя относиться только как к игре.
И к трофеям, которые мы собираем, — только как к трофеям.
Поэтому Кристофер, утомленный любовью, спит по-настоящему; и когда он просыпается, он просыпается по-настоящему; и «любит» всерьез… ибо было бы жестоко с его стороны встать между миссис Пек и Божьей волей, явленной этой расточительной даме.
Однако вечером 23 июня 1909 года за каких-нибудь четверть часа планы любовников оказываются полностью разрушенными, словно Атлантик-Сити подвергся сокрушительному землетрясению, которое сровняло с землей элегантный «Сен-Леон».
А какие великолепные планы лелеяли любовники: стать мужем и женой перед лицом Господа, как только завершится бракоразводный процесс с мистером Пеком; а если говорить о более ближних планах — поужинать в этот день пораньше и отправиться на музыкальный вечер (на нашумевшую оперетту «Предсказатель») в новый Увеселительный театр.
Лениво просидевшая на берегу весь день и уставшая от праздного времяпрепровождения миссис Пек прилегла соснуть на роскошную кровать с балдахином; она спала урывками, то задремывала, то просыпалась, то задремывала вновь… Вот она опять проснулась… или не проснулась, и этот разговор на повышенных тонах в соседней комнате ей лишь приснился?
— Кристофер? Это ты? — шепотом спросила она.
Голоса притихли, и она некоторое время лежала, приятно расслабившись, так и не поняв, действительно ли слышала голоса или это ей почудилось, и размышляя, не рано ли еще вызывать служанку, чтобы та приготовила ей ванну. Вечер в Увеселительном театре при большом стечении публики обещал быть веселым: их с Кристофером, разумеется, будут разглядывать исподтишка, так что ее туалет должен выглядеть безупречно.
Голоса снова зазвучали громче, это были мужские голоса. Один, безусловно, принадлежал Кристоферу. Но кому принадлежал другой?
«Мой милый мальчик с кем-то ссорится? Неужели такое возможно?»
Взволнованная, заинтригованная, Элоиза быстро накинула на плечи новый изумрудно-зеленый крепдешиновый пеньюар, напудрила, к сожалению, отекшее от сна лицо и попыталась пригладить спутанные волосы. Некогда! Некогда! У двери она остановилась, прислушиваясь, потому что голос Кристофера звучал сердито, она никогда еще не слышала, чтобы он говорил в таком тоне; но кто мог отвечать ему столь вызывающе? Уж во всяком случае, не гостиничный служащий.
Элоиза вслушалась. Кристоферу кто-то угрожал?
О нет: это Кристофер кому-то угрожал.
Вот снова чей-то чужой голос, то по-детски хныкающий, неразборчивый, как у пьяного, то угрожающе-требовательный и в то же время выдающий близкое знакомство с собеседником; по-братски увещевающие интонации чередуются со злобным запугиванием.
Разговор, судя по всему, шел о деньгах.
Кто-то требовал у Кристофера денег.
Кристофер приглушенным голосом отвечал, что, черт возьми, нет у него денег. Пока — нет.