Исповедь травы
Шрифт:
– Стекайтесь скорее на главную площадь!
Сейчас она начинает свой танец,
Ступая по черным зеркальным плитам
Легко, как будто по облакам...
Море огней - то факелы светят,
Море голов - то замерли люди,
А музыка громче и все быстрее
Как сердце выдержит этот ритм?
Одна - в толпе, на земле и на небе,
Под тонким сиреневым покрывалом
Так беззащитно гибкое тело,
И кровь струится музыке в такт.
А там, во дворах, столы с угощеньем
Но не позволит Андсира пройтись ей
Босыми
По мясу с кровью и по вину...
Я Говорю, я уже сама не слышу своего голоса - я настоящая Поющая. Все, кто в этом зале, протекают через меня - и я знаю, что и Флетчер уже здесь, замер у дверей в напряжении ожидания. А я срываю со всех оковы, как скальпелем по душе, и все тайное незаметно становится явным, и все, кто в силах прикоснуться ко мне мыслью, наделяются даром видеть сущность вещей...
– Зажгите свечи, и звезды зажгите!
Сегодня женится мой любимый,
И перед тем, как сойти в могилу,
В последний раз я танцую для вас!
Все, отказали тормоза... Нетерпение аттаров - прибой, что не в силах коснуться моих ног. И вот теперь можно вставлять ключ, умело выточенный под замок. Монотонно, нараспев, в бешено-завораживающем ритме:
КРУЖИСЬ ЖЕ, АЛЛА, ПОКА НЕ УСТАЛА,
ТАНЦУЙ, ПОКА МЕРТВАЯ НЕ УПАЛА,
ЛЮБИМЫЙ ЖЕНИТСЯ, И НАГРАДОЙ
ЗА ТАНЕЦ ЖИЗНИ ЕЙ БУДЕТ СМЕРТЬ,
ЗА ЗВЕЗДНЫЙ ТАНЕЦ ВО СЛАВУ АНДСИРЫ,
ЗА ТАНЕЦ СИРЫ - МЫ ПЛАТИМ ЖИЗНЬЮ,
ЗА ТАНЕЦ ЖИЗНИ - МЫ ПЛАТИМ СМЕРТЬЮ,
ЗА ТАНЕЦ СМЕРТИ - ЛЮБВИ... ПЛАТИТЬ...
Голос мой медленно замирает в обморочной тишине. Больше всего в этот миг мне хочется упасть без сил, но я с изумляющим меня саму жестоким упрямством отсчитываю секунды: две... три... четыре... старт!
– Да как ты посмела!
– Кощунство!
– Разве можно такое читать на свадьбе!
– Это заклятие!
– Конечно, заклятие!
– Смерть чародейке!
Ага... Вот вы все, голубчики (восемь... девять...), кого слетевшие тормоза уберегли от оков моей финальной ворожбы! Ну ни один не захотел промолчать, каждый высказался - тут тебе и все аттары (нет, не все - есть и непричастные!), и всеми нами любимый лорд Растрейн, и начальник старой гвардии (четырнадцать...), и скорбная Йоссамэл - ух ты, да она, оказывается, вовсе не в неведении, - и ее дама Раэрис... шестнадцать... финиш!
– А ну, молчать!
– это очнулся Атхайн. В том, что контакт наших подсознаний состоялся, я уже не сомневаюсь.
Всплески деструктивности, равно как и выкрики, стихают, властной рукой ненадолго загнанные в берега. Одновременно с этим начал приходить в себя остальной народ - глаза светлеют...
– Зачем ты это сделала, Эленд?
– сталь в голосе.
– Это были сильнейшие чары - и я не увидел в них света!
Я поворачиваюсь к нему - глаза в глаза.
– Государь мой Атхайн, вспомни, применяла ли я хоть раз ту власть, что дарована мне свыше, во вред тебе и Речному Содружеству?
– Ни разу доселе, - голос его тверд. Он хочет быть справедливым - я не лишу его этого удовольствия.
–
– Трудно забыть такое.
– Не ты ли тогда поначалу страшился довериться мне, ибо и тогда увидел в моих Словах и делах не свет, но силу?
– Было так.
– Последний вопрос - не сочти за дерзость, мой государь. Готов ли ты еще раз вверить мне свою жизнь в случае неминуемой опасности?
– Если не будет иного выбора, я не стану колебаться.
Еще один вдох. Кажется, заговорщики уже начинают понимать.
– Так прикажи страже, государь, - резко и быстро выкрикиваю я, - арестовать и обыскать всех, кто возвысил на меня свой голос - твоя память держит их не хуже моей! Ибо лишь злой умысел разрушения и смерти может противостоять этим чарам! Единение с Той, что зовет к Себе...
Я не успеваю договорить - ярензагский метательный нож, нацеленный мне в горло, со звоном ударяется о застежку Орсалла, которой сколот на груди мой плащ. Да, этого стоило ожидать от тех, кто потерял контроль над своими порывами! Я инстинктивно падаю, уклоняясь от второго ножа, который отбивает Тэйрин широким металлическим зарукавьем - и ловлю плечом третий, с той стороны, откуда не ждала... да и не мне предназначенный. Сквозь обжигающую боль в сознание прорывается мысль: а Растрейн, оказывается, даже еще больший дурак, чем я думала...
– Вот видишь, государь!
– нахожу я в себе силы выкрикнуть.
– Какие тебе нужны еще доказательства? Я отобрала у них сдержанность...
– и тупо смотрю, как рвется наружу кровь из моей раны, почти невидная на черном. Но в мою сторону никто уже не глядит. От дверей в зал доносится знакомый до слез боевой клич: "Андорэ и Эстелин!", и в зал с обнаженными мечами врываются Флетчер и капитан Иммзор, а за ними бегут воины с лебедиными крыльями на шлемах, которые тут же ввязываются в схватки с аттарами и кое с кем из старой гвардии. Иммзор в несколько прыжков оказывается рядом с лордом Растрейном, а Флетчер подбегает ко мне...
– Что с тобой, Элендишка? Ох, черт, да они тебя серьезно ранили!
– я слышу страх в его голосе и вдруг понимаю, что в этот миг Йоралин Даквортский плевать хотел на всех королей мироздания. Он подхватывает меня на руки, пачкая кровью свое белое одеяние. Рядом уже Орсалл и Россиньоль, кто-то из них, пытаясь помочь, выдергивает нож из раны...
Взрыв боли. Мир гаснет.
Не знаю, что заставило меня пробудиться. Просто вдруг сон отхлынул, как волна отлива, и я осознаю себя в темной комнате Флетчера, в трепетной паутине тишины, сквозь которую из окна доносятся звуки праздничного веселья - голоса, смех, аккорды лютни, и над всем - песня Россиньоля: "Все было так, во все века, и будет впредь наверняка!" Еще не ночь, а только поздний вечер, веселье и не думает утихать. Окно распахнуто настежь, но все равно все это - там, далеко, отдельно от меня, не в силах перелиться через подоконник и разрушить мой хрупкий покой. Я просто лежу и даже не слушаю, а слышу.