Испытание киллера
Шрифт:
Прокурор опять покивал и открыл было рот, чтобы чего-то спросить.
— Я сейчас вас обниму и приставлю эту штуку к боку, — предвосхитил я вопрос. — Затем накину простыню, чтобы никто не удивился, и мы потопаем в дом. Даю слово, что пальцем вас не трону, если будете себя вести как следует.
Спустя три минуты мы оказались в кабинете — по дороге к нам пытались пристать бесхозные длинноногие-грудастые, но хозяин страшно гикнул на них, и дамочки исчезли.
— Где ваш именной карабин? — спросил я. У этих слуг народа обязательно
Прокурор приблизился к длинному металлическому ящику и набрал код. Я подскочил и достал из ящика симпатичный «зубр», богато украшенный серебряной инкрустацией.
– «Виктору Константиновичу Чужестранцеву от Миши Щепичихина с любовью и уважением, в благодарность за совместную службу», — прочел я надпись на серебряной пластине, изящно вживленной в приклад. Коробка с патронами находилась на нижней полке ящика. Зарядив один патрон в карабин, я на всякий случай взял еще два и спрятал их в карман.
— Значит, любят вас, — прокомментировал я, усаживаясь в кресло и делая знак, чтобы прокурор занял свое рабочее место. — Любят и уважают… Очччень хорошо!
— Ты собираешься убить меня прямо здесь? — тревожно поинтересовался хозяин кабинета — голос его звучал на удивление трезво.
— Я дал вам слово, что пальцем вас не трону — если вы будете хорошо себя вести. Пока вы ведете себя хорошо…
— А что ж ты тогда хочешь? — удивился прокурор.
— Берите лист бумаги и ручку, — распорядился я. — Будете писать то, что я продиктую.
Пожав плечами, прокурор положил перед собой лист бумаги, вооружился ручкой и уставился на меня.
Спустя пять минут я закончил диктовать, забрал исписанный листок и вслух прочитал:
«Начальнику УФСБ Новотопчинской области
полковнику Кочеткову А.В.
Заявление
Я, Чужестранцев Виктор Константинович, добровольно признаю, что в октябре 1993 года поручил Николаю Подкурнаеву совершить убийство моего заместителя — Всеволода Андреевича Бакланова и его супруги Анны Михайловны Баклановой, в связи с чем…» — далее следовало детальное изложение обстоятельств сговора. Последнее предложение заявления звучало следующим образом: «Я совершил гнусную мерзость, и мне нет прощения, я страшно раскаиваюсь в содеянном и признаю себя полным ничтожеством» — и подпись.
— А теперь одевайтесь, вызывайте свою машину к парадному входу — скажите, что желаете прокатиться с приятелем, без водителя.
Пока прокурор облачался, я стоял в дверях и внимательно за ним следил. Мой пленник, несмотря на большой опыт общения с людьми, с трудом скрывал свое торжество. Он старательно хмурился, но на его роже было написано: «Дурак ты, парень! Как я тебя провел!». Наверняка он считал, что его явка с повинной в ФСБ — полный бред. Ну, отвезу я его в управу, сдам кому следует… а дальше события примут вполне предсказуемый оборот: завтра его отпустят, заявление уничтожат, а меня прямо в дежурной части повяжут бдительные чекисты…
Благополучно усевшись в прокурорский «Форд», мы без приключений выкатили из усадьбы.
У поворота на автостраду к нам присоединились Саша Шрам и Коржик, дремавшие в своем «Ниссане». Перекинувшись с бойцами парой фраз, я извлек телефон Бо и набрал номер домашнего телефона своего старого приятеля — главного редактора местной «Новой недели» Андрея Настырного, скандально известного своей удалью и наплевательским отношением к собственной безопасности в погоне за пикантными сенсациями из жизни высшего света.
— Повторяйте, что я буду вам говорить, — приказал я прокурору, дождавшись, когда в трубке раздался недовольный голос Настырного.
— Это областной прокурор Чужестранцев, — послушно вторил мне прокурор, слегка напрягая голос. — Хочу предложить вам сенсацию… Я вам пришлю свое заявление и хочу, чтобы оно было опубликовано на первой странице завтрашней газеты… Да, это сенсация — такого ваша газета еще не публиковала. Когда пришлю? Минут через сорок…
Через пятнадцать минут езды мой пленник забеспокоился:
— Ээээ… а ФСБ в другой стороне… Куда же мы?
— А кто вам сказал, что мы едем в ФСБ? — удивился я и ткнул стволом карабина в прокурорский бок. — Стоп, машина! — скомандовал я. — Выходите, Виктор Константинович, приехали.
Выйдя из машины, прокурор вздрогнул:
— Так это же… Так это… — мой пленник закашлялся. Я с пониманием отнесся к его испугу: если бы меня среди ночи доставили на городское кладбище…
— Ты обещал, что не тронешь меня, — проблеял прокурор, когда мы пробирались между могил. — Ты обещал…
— Я привык выполнять свои обещания, — сообщил я, останавливаясь возле могилы моих родителей. — Я вас пальцем не трону — вы сами.
— Как это — сам? — удивился прокурор, в голосе его я уловил надежду.
Достав из кармана лист с заявлением, я аккуратно срезал верхнюю часть — где было написано «Начальнику УФСБ» и «Заявление», лист свернул вчетверо, вручил Саше Шраму и назвал адрес, по которому он должен был доставить сие послание после того, как мы прибудем домой. Затем я велел бойцам обнажить оружие и попросил их удалиться на двадцать шагов.
— Это могилы моих родителей, — пояснил я дрожащему в ознобе прокурору и протянул ему карабин. — Это ваш карабин, Виктор Константинович. В нем всего один патрон. Если вы попытаетесь убить меня, мои люди вас будут пытать долго и очень профессионально — в Чечне одного из них этому искусству обучили в полном объеме. Я даю вам шанс свести счеты с жизнью, как подобает настоящему мужчине. Берите!
Прокурор завороженно уставился на карабин, медленно протянув руки, он вдруг схватил оружие и отпрыгнул в сторону. В двадцати метрах от нас раздался лязг затворов. Обернувшись на звук, прокурор застыл и с полминуты лихорадочно соображал. Затем он направил ствол мне в живот. Я не шелохнулся.