Испытай себя
Шрифт:
Даже голова прояснилась.
Посмотрев на часы, я обнаружил, что время близится к полуночи, хотя, с другой стороны, какая мне разница? До дороги доберусь не раньше половины первого. Я не имел ни малейшего представления о том, сколько времени ушло на поиски компаса и как долго я боролся со своими эсхатологическими настроениями. Я также не знал, с какой скоростью сейчас передвигаюсь, но меня это абсолютно не волновало. Единственное, о чем я заботился, так это о своих легких и мышцах — надолго ли их хватит. Вопрос стоял однозначно: выжить
В беспорядочной мешанине мыслей и ассоциаций я начал перебирать в памяти события последних трех недель.
Интересно, как я выглядел в глазах всех этих людей, которые дали мне приют и с которыми" я так хорошо успел познакомиться?
Писатель, чужак, посторонний... Человек совсем из другой среды, посвятивший себя какому-то совершенно непонятному делу, да еще столь крепкого здоровья. Положим, Тремьен мне доверял и постоянно держал при себе, пару раз я даже пришелся больше чем к месту, но ведь у кого-то я сидел как кость в горле.
Я подумал о смерти Анжелы Брикел, о подстроенных ловушках на Гарри и на меня, и тут до меня дошло: все три эти-поколения были совершены с одной целью — сохранить в поместье привычный образ жизни. Задачей этих преступлений было не добиться чего-то, а что-то предотвратить.
Шаг, еще один...
Звездочки над головой в небе — то исчезающие, то появляющиеся вновь, — только благодаря им я находил возможность перемещаться в пространстве галактики. Ах вы мои лоцманы... приведите меня домой!
Анжелу Брикел убили явно для того, чтобы заткнуть ей рот. Гарри должен был умереть в подтверждение собственной вины. Я же представлял опасность в том плане, что мог пролить свет на эти два преступления и сообщить свои соображения Дуну.
Ожидали они от меня слишком многого. И из-за этих-то ожиданий я лежу полумертвый. Сплошные догадки, подумал я. Сплошные предположения. Никаких очевидных доказательств чьей-либо вины. Никаких заявлений и признаний, от которых можно оттолкнуться. Все писано вилами на воде.
Лучником, несомненно, был человек, который уверенно знал, что я отправлюсь искать камеру Гарета. Кроме того, он должен был представлять себе путь к нашей стоянке. Вдобавок, этот некто наверняка был знаком с моими рекомендациями относительно изготовления лука и острых стрел, у него было время выжидать свою жертву, желая ей смерти, и в случае неудачи он терял все.
Судя по тому, как слухи распространялись в Шеллертоне, практически каждый мог знать о потерянной камере. С другой стороны, наша экспедиция состоялась только вчера... Боже милостивый, неужели всего лишь вчера... и если... когда... я выберусь отсюда, я смогу выяснить, кто кому что говорил.
Шаг, еще один...
В легких скопилась жидкость, она булькала при каждом вдохе. С такими вещами люди живут долгие годы... астма, эмфизема, эмболия... Жидкость мешает дышать: кто-нибудь видел больного эмфиземой, бодро взбегающего по лестнице?
Анжела Брикел была маленькой и невесомой:
Мы же с Гарри — были мужчинами солидного телосложения, в рукопашной ни с тем ни с другим так запросто не сладишь. Почти вся конноспортивная братия видела, как я взял Нолана на захват. Поэтому-то Гарри и достался острый штырь в ногу, а не стрела в спину, и только провидение избавило его от смерти и до сих пор пока еще охраняло меня. После Гарри наступил мой черед. Ловушка опять не сработала.
Повезло.
И в том, что звезды по-прежнему светили над головой, тоже повезло.
У меня больше не было желания увидеть лицо лучника.
Внезапно на меня снизошло озарение. Несмотря на то что в груди у меня сидела сделанная его руками стрела — произведение искусства, — мне все-таки было жаль тех, кто знал и любил его: я должен буду вывести его на чистую воду. Тот, кто трижды покушался на человеческую жизнь ради решения своих личных проблем, лишен права на доверие окружающих. К убийствам привыкаешь — так, во всяком случае, мне говорили.
Ночи и конца не было видно. Диск луны двигался по небосклону с чудовищной медлительностью.
Шаг, еще шаг...
Хватайся за ветки. Сохраняй дыхание.
Полночь.
Если я выберусь из этой переделки, то, боюсь, что нескоро меня снова потянет в лес. Я вернусь на теткин чердак и не буду слишком уж строг к своим героям, если им придется ползти на коленях.
Совершенно непонятным образом в голове завертелись какие-то мысли о Бахромчатом, о тренировочном поле, о том, смогу ли я когда-нибудь вновь проехаться верхом, о Ронни Керзоне, о моем предполагаемом американском издателе, об отзыве Эрики Антон, но все эти реминисценции были так же далеки от моей действительности, как этот лес от Нью-Йорка.
Шеллертонские сплетни. Поток массового сознания. На этот же раз... на этот раз...
Я остановился.
Я увидел лицо этого лучника.
Дун смеялся бы надо мной со своими алиби, диаграммами, доказательствами виновности или ее противоположности, рыская в поисках отпечатков... Но ему пришлось бы иметь дело с самым изощренным умом из всех моих местных знакомых.
Может, я ошибался. Но Дун все выяснит.
Как черепаха, я продвигался вперед. В миле шестьдесят три тысячи триста шестьдесят дюймов. То есть примерно одна целая шесть десятых километра, или сто шестьдесят тысяч сантиметров.
Но кому это может быть в данном случае интересно, кроме меня?
Судя по всему, я прополз не менее восьми тысяч дюймов за час. А сколько времени я потерял отдыхая? Тем не менее я прошел шестьсот шестьдесят футов. Двести двадцать ярдов.
Целый фарлонг! Блестяще. В моем состоянии фарлонг за час?! Рекордная скорость.
«Мигай, мигай, моя звездочка!..»
Никакому дураку не пришло бы в голову попытаться пройти по лесу целую милю со стрелой в груди. Позвольте вам представить мистера Джона Кендала, самонадеянного идиота.