Итальянец

Перес-Реверте Артуро

– И чиновник, – смеется Самуэль Сокас. – Патриот и муниципальный чиновник.

– Ну и ладно… Это синонимы.

Доктор качает головой и размешивает в чашке эрзац-кофе. Он только что провел у себя в доме частную консультацию, какие он три раза в неделю чередует с работой в Колониальном госпитале Гибралтара.

– За последние годы устраивают слишком много подобных наказаний. – Доктор бросает взгляд на официанта, занятого своими делами, и понижает голос: – Есть другие методы, менее варварские.

Альхараке поднимает

руки, показывая таким образом свое бессилие в этом вопросе.

– Ах вот что… Сейчас жестокие времена, как известно. Каковы времена, таковы и методы. Человек никогда ничему не научится.

Доктора это не убеждает.

– Так или иначе, не важно, мир или война, но казнить испанского портового рабочего, отца семейства, по обвинению в саботаже – это слишком.

– Я ведь не тот, кто будет защищать вероломный Альбион, так ведь? Это ясно. Но этот человек, немецкий агент, собирался подложить бомбу в Арсенале.

Доктор явно сомневается. Он худой, лысый, близорукий, и единственное пятно на его безупречном облике – два желтых от никотина пальца левой руки. Он всегда свежевыбрит и благоухает лосьоном, словно только что вышел из парикмахерской. Он носит очки в стальной оправе, и белоснежные воротнички его рубашек всегда украшены яркими галстуками-бабочками.

– Так говорят, – отвечает он недоверчиво. – Но мы не знаем, так ли это на самом деле.

– В любом случае считается, что это доказано. И заметь, я не оспариваю патриотизм его поступка и как человек, симпатизирующий Рейху, готов ему аплодировать… Но того, кто это делает, ждет расплата. Это более чем естественно. Сыны предательского Альбиона не намерены шутить.

– Так-то оно так, но намерения – это еще не поступки.

Альхараке поворачивается к Елене, которая рассеянно листает журнал «Белое и черное».

– А ты как думаешь?.. Ты сегодня что-то все молчишь.

– Я слушаю, – отвечает она. – А думаю я о саботажах.

– И тебе тоже кажется естественным, что, если человека поймали с поличным, он заслуживает смертной казни?

– Полагаю, что солдат и саботажник – это не одно и то же.

– Что ты имеешь в виду?

Она медлит с ответом, раздумывая о встрече, произошедшей утром в Альхесирасе. О троих мужчинах, за которыми она следовала до самого порта.

– Я говорю о немцах и итальянцах, – произносит она. – О настоящих врагах Англии.

– А-а, тогда ясно. Это другое дело. Если солдаты сражаются за свою отчизну, тогда это объявленная война. Их не в чем упрекнуть.

– Но шпионов вешают, так ведь?

– Именно для этого существует военная форма, – вмешивается Сокас, доставая из кармана коробочку тонких гаванских сигар «Пантер». – Тот, кто в форме, находится под защитой Женевской конвенции. А тот, кто ее не носит и скрывается за вражескими знаками отличия, или, допустим, наемник из страны, не участвующей в войне, тот заслуживает

петли или расстрела.

– Это не одно и то же: служить своей стране или предавать ее, действуя под чужим именем, – замечает Альхараке. – Ни один цивилизованный человек не будет казнить военнопленного.

Доктор выпускает струю дыма, снисходительно смотрит на собеседника и с укором говорит:

– Да ладно, Пепе, в Испании… – Он снова украдкой взглядывает на официанта, по-прежнему не обращающего на них внимания, и еще понижает голос: – Здесь ведь тоже казнят людей?.. Ну, ты меня понимаешь.

Архивариус приканчивает свой кофе и запивает его водой.

– Послушай, гражданская война – это совсем другое. Дикость, доведенная до крайности. Здесь нет правил.

– И ты говоришь это мне, после всего, чего я нахлебался в Вильядьего?

Елена знает, что у Самуэля Сокаса есть причины так говорить. Вынужденный искать убежища на Гибралтаре за свои либеральные идеи – он был членом масонской ложи, это известно, хотя никогда не обсуждается, – он смог вернуться и жить так, чтобы власти к нему не цеплялись, только когда влиятельные люди, преданные режиму, поручились за него по обе стороны решетки.

– Вот увидите: то, что произошло с этим несчастным, – не последний случай, – упорствует Альхараке. – Область кишит шпионами, саботажниками, агентами обеих сторон… Мы находимся в эпицентре урагана.

– А наши власти закрывают на это глаза, – с грустью замечает Сокас.

– Не всегда, заметь. У Испании позиция слабая. Войну выигрывают немцы. Сейчас положение неопределенное; а Франко – феномен, он знай ходит по краю и делает вид, что все в порядке. Это не первый раз, когда гвардейцы задерживают нацистских или фашистских агентов и потом их отсюда высылают.

– Однажды я видел водолаза, – говорит Сокас. – Месяца два назад, я рассказывал.

– Того самого, во время последней атаки на Гибралтар?

– Именно. Он был в госпитале, потом труп увезли.

– Итальянец, я вам говорил. Про него и в газетах писали.

– Кажется, он с подводной лодки, которая осталась в бухте. Обычно водолазов должно быть больше, но обнаружили только одного… Они потопили нефтяной танкер – он назывался «Слиго» или что-то в этом роде. Помнишь, Елена? Недалеко от твоего дома.

Девушка, продолжая рассматривать журнал, ничем не выдает своего волнения.

– Такое не забудешь, – говорит она как можно более естественно. – Там ничего не осталось. Ни от этого судна, ни от других.

– Если его взяли живым, то должны были расстрелять за саботаж, – замечает Альхараке. – Англичане – народ жестокий, и вообще, все они козлы.

– Не думаю, что его расстреляли, – возражает Сокас. – Он солдат, в конце концов… Да, они люди жестокие, но правила уважают.

Архивариус становится серьезным и бросает взгляд на Елену.